К окнам просторного, похожего на их тосканский номера вплотную подступила отливающая стальным лезвием даль, влажные вздохи-отсветы поплыли по комнате. В сапфировой глубине зазывно сверкало холодное острие, и стоило только взобраться на подоконник...
Правую ногу зажало мышечной судорогой, и она, не доплыв до горизонта, захлебнулась соленой влагой, вынырнула, и только тогда очнулась, вытерла носовым платком лицо. На улице стемнело: то ли прошло много времени, то ли от мелкого весеннего дождя, все еще холодного, - мурашки по стеклу и вдоль позвоночника. Хлопнула, впустив пятнающего ковер мокрыми туфлями Марка, входная дверь. Он помог ей подняться и, пристроив ногу на низенький столик, начал массировать лодыжку сначала медленно и аккуратно, потом сильнее и больнее, потом опять нежно, едва касаясь бледными пальцами. Мина, глядя на ровные дуги светло-русых бровей и просвечивающий голубоватой кожей пробор, наконец вспомнила мысль, от тяжести которой чуть не погибла, захлебнувшись слезами: она обречена. Никогда, никогда она не сможет оставить Марка, оставить круглым, без копейки в кармане сиротой мужа, который так элегантно носит светлые костюмы и заказывает в ресторане обед, она будет скучать даже по запаху его ужасного табака с яблочным привкусом на губах от кальвадоса. К тому же - она об этом почти забыла за годы семейного благополучия - если ее никто до Марка не полюбил прежде, где гарантия, что полюбит сейчас? Она была абсолютно одиноким человеком, и он по-своему заменил ей отца и мать, а кое в чем и тетю Агату. Мина пошевелила, проверяя судорогу, пальцами, заметив, что на мизинце порвался чулок, и поцеловала Марка в склоненный затылок.
9
Однако решение не давалось так просто. Конечно, разум подсказывал ей, что было бы недальновидно отказываться от близкого человека ради неизвестного ребенка. Вот ее, например, с родителями связывали обычные формальные отношения, и хотя те были в меру своих возможностей заботливы и добры, особой благодарности она к ним не испытывала. И все же она слишком долго играла в эту игру, чтобы так просто бросить полюбившуюся забаву. Прелестный малыш появлялся то в парке на детской площадке, то в кондитерской; он подрос, и у него проявилась походка Марка, неряшливая и легкая, такие же выгнутые арочкой брови. Тогда она придумала для себя другую игру - в запечатанную монашку, но от этого стало еще хуже: не уйдя в монастырь, она превратилась в богомолку-странницу, обреченную на вечное скитание бродяжку и перестала как следует одеваться, при разговоре опускала в пол глаза, а спала, вытянув руки вдоль тела, на спине, легонько похрапывая. Не сразу заметивший перемены в жене Марк пригласил для консультации психиатра, который прописал режим, прогулки и лекарства, от которых Мина, действительно, вскоре пошла на поправку.
Правда, от таблеток она долго спала днем и плохо засыпала вечером, но Марк придумал по ночам читать страшные сказки, и они одинаково наслаждались уютом и трепетом, когда вместе с переворачиваемой страницей оживали чудовищные персонажи, бегущие от яркого ночника. Мина сворачивалась в улитку, прилепляясь к теплому и крепкому Марку, и на третьей странице спокойно засыпала, а Марк выходил покурить в гостиную.
Учитывая специфику проблемы, доктор посоветовал перейти к взрослым сказкам: "Тысячи и одной ночи", к греческой мифологии, где отношения между мужчиной и женщиной просты и эротичны. Мине всегда нравились истории олимпийцев, хотя она их и путала, поэтому Марк купил книгу Роберта Грейвса, прельстившись тем, что ее написал прозаик. К этому моменту Мина пила только успокоительные настои из трав и почти перестала спать днем.