Хадас Вайс - Мы никогда не были средним классом. Как социальная мобильность вводит нас в заблуждение стр 4.

Все это означает, что «средний класс» представляет собой исключительно расплывчатую категорию, которая не имеет четких границ и не является убедительно позитивной. Однако ее неопределенность никоим образом не выступает препятствием для ее всеобъемлющей мобилизации. Понятие «средний класс» обладает громадной популярностью в транснациональном масштабе, которая выражается не только в высказываниях политических и экономических лидеров об интересах, достоинствах и притязаниях среднего класса, но и в готовности людей всех жизненных укладов по всему миру определять себя как представителей среднего класса. Поэтому, когда антрополог сталкивается с имеющей столь высокую оценку, но при этом столь плохо очерченной категорией, видя, что эта категория тем не менее столь энергично используется политиками, институтами развития, корпоративными акторами и специалистами по маркетингу, он, вероятно, подумает только об одном об идеологии.

Я обнаруживала эту идеологию повсеместно, изучая ряд проблем, которые в расхожем смысле ассоциируются со средним классом, в Израиле и Германии, при этом периодически косвенно обращаясь к соответствующим примерам в глобальном масштабе. В результате у меня стало возникать все больше вопросов к тому, как именно определялся статус людей, за которыми я наблюдала. Если в действительности средний класс является идеологией, то что это значит? Какой цели она служит? Как она состоялась и что делает ее столь убедительной? Данная книга представляет собой мой вариант ответа на эти вопросы и исследование их последствий.

Представленные в этой книге аргументы довольно специфически адресованы сопричастной аудитории. Этот момент требует пояснения. В наше время местоимение «мы» является подозрительным и почти всегда пробуждает непокорное «не-я». Всевозможные политики, начальники, проповедники и активисты склоняют «мы» на все лады, чтобы объединить разношерстную публику вокруг тех задач, которые они объявляют общими. Более спонтанно «мы» звучит в противопоставлении «не-мы», будь то влиятельный 1 % общества по отношению к тем 99 %, к которым принадлежим мы с вами, или некая контрпублика, воспринимаемая в качестве угрозы тому, что мы есть и что мы имеем. В данном случае я имею в виду инклюзивность иного рода, которая не является привнесенной и не провозглашается коллективным образом ради стратегических целей или в отношении воображаемого противодействия. Это, скорее, спокойное, самоуверенное «мы», которое подчеркивает наше тщеславие.

Социолог Бруно Латур написал свою работу «Мы никогда не были современными»[4] в противовес одной такой самонадеянности имеющемуся у нас представлению о себе как о современных, или непримитивных, в процессе навязывания объективности, основанной на отделении человеческого от нечеловеческого, социального мира от мира природного. Латур утверждал, что подобное разделение в действительности никогда не существовало, и рассматривал гибридные феномены наподобие глобального потепления, баз данных и биотехнологий как бросающие вызов вере в то, что оно вообще имеет место. Хотя данное допущение обладает большой значимостью, утверждал Латур, оно представляет собой западную научно-индустриальную конструкцию. Далее Латур приступил к релятивизации последней путем подробной проработки ее предыстории и грядущего, в котором ее отсутствие является очевидным.

Благодаря новаторской работе Латура, я никогда не сомневалась в том, удастся ли мне привести аналогичные аргументы против самонадеянности среднего класса. Я уверена, что средний класс это ложная категория в том смысле, что она подразумевает силы, которыми мы не обладаем. Кроме того, я уверена, что она является идеологической в том плане, что привлекает эти силы для достижения целей, которые не являются нашими собственными, а последствия этого не идут нам на благо. Но мне действительно нелегко далось то, чтобы адресовать данный тезис сопричастной аудитории. Если и существует нечто, к чему антрополог испытывает аллергию, то это универсализация слишком легкое допущение того, что способ, каким я воображаю себя прямо сейчас, является тем способом, каким воображаем себя мы все, всегда бывшим даром природы, установлением божества или проявлением некоего врожденного инстинкта. Антропологи традиционно изучали не «нас», а «их», то есть людей, поступающих иначе, чья инаковость противостоит само собой разумеющимся обобщениям. Поэтому книга, написанная для нас и о нас, оказывается парадоксальной для антрополога.