Авенир отошел, походил немножко и, снова приблизясь к невестке, заговорил тихо:
- А отчего это и об чем вы, невестка, вчера с вечера плакали?
- А ты почему это знаешь, что я плакала?
- Да я ж будто не слышал?
- Гм! Где ж это ты, дурак, мог это слышать? - Платонида Андревна улыбнулась и сказала: - Нет, я вижу, что вправду надо на тебя Марку Маркелычу жаловаться, чтобы тебя на ночь запирали.
- Для чего меня запирать?
- Чтоб ты под окнами, где тебе не следует, не шатался.
- Ну, у меня про то на случай и потолок в палатке разбирается, отвечал Авенир.
- Дурак ты сам-то разборчатый, и больше ничего, - проговорила Платонида Андревна. - Мало тебя, дурака, и без того за меня колотят, так ты, видно, хочешь, чтоб еще больше тебя брат с отцом колотили. Ну, и поколотят.
- А пусть их пока еще поколотят. Только я чуть ли скоро и сам не начну им сдачи давать.
- Ну да, как же, сдачи! Нет, а ты вот что, Авенир; он вон, свекор-то, Маркел Семеныч, намедни при всех при отцах из моленной сказал, что он такую духовную напишет, что все одному Марку Маркелычу отдаст, а тебе, глупому, за твое непочтенье к родителю - шиш с маслом.
- Что ж? вы же, невестка, тогда с вашим мужем богаче будете. Я этим счастлив буду.
- Ммм!.. Нет, скажи ты, пожалуйста, что ты это в самом деле, Авенир, о себе думаешь?
- А ничего я, невестка, не думаю. Почто мне много думать-то?
- Нет, тебе нравится, что ли, что тебя били за меня да колотили?
- А может быть и нравится.
- Дурак.
- Дурак, да вам преданный.
- Так я не хочу, чтобы тебя увечили за меня, да еще нищим сделали. Что ты это забрал себе в голову?
Авенир молчал и стоял сложа руки. Платонида Андревна, сдвинув брови, говорила внушительно:
- Ты б то, непутящий ты парень, взял себе в разум, что я ведь твоего брата жена; невестка тебе называюсь.
- Да я разве этого не помню, что ли? - отозвался нетерпеливо Авенир. Я все это прекрасно помню и ничего нехорошего не думаю.
- Нехорошего! Хорошее или нехорошее ты себе думаешь, а только знай ты себе, что ты мне надоел, и я не хочу, чтоб ты за мной слонялся. Слышишь ты это, Авенирка, или нет? Слышишь! не смей и никак не смей ты здесь со мной больше встречаться... И заступаться за меня тоже дома не смей и не приставай ко мне, что я красивая... потому что не хочу я этого; не хочу и не желаю... Да и... коли уж на правду пошло, так знай, что и ты мне постыл, вот что!
- Ну, это что... на что пустое говорить, невестка, неправду?
- Как пустое? Как это пустое? С чего это ты взял, что это пустое?
Авенир махнул рукою и, наложив на губы свекольный листочек, насосал его и равнодушно хлопнул.
Платонида Андревна рассмеялась и, пожав плечами, проговорила:
- Ну, глядите, пожалуйста, на этого дурака, добрые люди!
- Эх уж, невестка, полно вам все меня дураком-то звать, - отвечал Авенир.
- Что?
- А зачем вы меня целовали-то?
- Когда это? Когда это я тебя, дурака, целовала? Врешь ты это все, врешь ты это, лгун, никогда я тебя не целовала.
- Никогда?
- Никогда.
Платонида Андревна покраснела и, нагнувшись, стала еще скорее дергать свекольные листья и бросать их в чашу совсем с землею.
- А забыли вы, невестка, как наших в прошлом году дома-то не было?
- Ну?
- А мы с вами тогда в прятки играли да на сене боролись... что, помните?
Платонида Андревна приподнялась и, строго смотря в глаза Авениру, спросила:
- Так что ж такое, что боролись?
- Ну, вот тут-то вы меня щекотали...
- Ну?..
- Ну, да и поцеловали, отпираться нечего, что поцеловали.
- Пфффю, пустяки какие он помнит! - отвечала, закрывая рукавом лицо, Платонида Андревна. - Может, что и вправду как-нибудь тогда поцеловала, потому что ты еще мальчик, - отчего ж мне тебя было не поцеловать? Ты моему мужу младший брат. Я этак хоть и еще сто раз тебя, изволь, поцелую.
- Ну, поцелуйте.