Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Знаешь, когда я проснулась? Когда горничная принесла горячих углей для хибати. Я так и подскочила от ужаса. Стыд-то какой! На седзи уже солнце. Пьяная вчера была, вот и заспалась.
— А сколько сейчас времени?
— Уже восемь.
— Пойдем в бассейн, что ли, искупаемся. — Симамура поднялся с постели.
— Да ты что?! Еще увидит кто-нибудь в коридоре.
Комако была сейчас сама скромность.
Когда Симамура вернулся из бассейна, она старательно убирала номер. Голова у нее была закутана полотенцем.
Тщательно протерев даже ножки стола и хибати, она привычным жестом разровняла в жаровне золу.
Симамура разлегся на татами, сунул ноги под одеяло и закурил. Пепел сигареты упал на пол. Комако тут же вытерла пол носовым платком и подала Симамуре пепельницу. Он беззаботно рассмеялся. Рассмеялась и Комако.
— Вот обзаведешься семьей, так небось только и будешь делать, что пилить мужа.
— Разве я тебя пилю? Такая уж я уродилась. Надо мной все смеются, что я даже белье, приготовленное для стирки, аккуратно складываю.
— Говорят, характер женщины можно узнать, заглянув в ее комод.
Когда они завтракали, весь номер буквально утопал в ярком утреннем солнце. Пригревшись, Комако подняла глаза на ясное, прозрачное, бездонное небо.
— Погода-то какая! Надо мне было пораньше пойти домой и позаниматься на сямисэне. В такой день получается совсем особый звук.
Далекие горы мерцали нежно-молочным сиянием, словно окутанные снежной дымкой.
Вспомнив слова массажистки, Симамура предложил ей поиграть здесь. Комако тут же вышла позвонить домой, чтобы ей принесли во что переодеться и ноты нагаута [13] .
Неужели в том доме, где он был вчера днем, есть телефон, подумал Симамура. В его памяти опять всплыли глаза Йоко.
— Та самая девушка принесет?
— Может, и она.
— Я слышал, ты помолвлена с сыном учительницы?
— Господи, когда это ты услышал?
— Вчера.
— Ты все же чудной какой-то. Если вчера услышал, отчего же сразу не сказал?
На этот раз Комако ясно улыбалась, не то что вчера днем.
— Трудно говорить об этом, если относишься к тебе так, как я отношусь, небезразлично.
— Болтаешь ты все, а сам ничего такого и не думаешь. Терпеть не могу токийцев! Все они врут.
— Видишь, ты сама, как только я заговорил об этом, переводишь разговор на другую тему.
— Вовсе не перевожу! И что ж, ты поверил?
— Поверил.
— Опять врешь! Не поверил ведь!
— Как сказать… Мне это показалось немного странным. Но ведь говорят, что ради жениха ты и в гейши пошла, хотела заработать на его лечение.
— Противно, как в мелодраме… Нет, мы с ним не помолвлены, хотя многие думали, что это так. А что я в гейши пошла, тут уж он вовсе ни при чем. Просто надо выполнить свой долг.
— Все загадками говоришь.
— Хорошо, скажу яснее. Наверно, было такое время, когда учительница мечтала женить сына на мне. Но она ни слова об этом не сказала, про себя мечтала, а мы с ним лишь догадывались о ее желании. Но между нами никогда ничего не было. Вот и все.
— Друзья детства.
— Да. Но мы не все время росли вместе. Когда меня продали в Токио, он один меня провожал. Об этом у меня написано в самом первом дневнике.
— Остались бы жить в портовом городе, теперь бы уже были мужем и женой.
— Не думаю.
— Да?
— А чего ты, собственно, беспокоишься? И вообще он скоро умрет.
— Пожалуй, нехорошо, что ты дома не ночуешь.
— А по-моему, нехорошо, что ты об этом говоришь. Я поступаю так, как хочу, и даже умирающий не может мне запретить.
Симамуре нечего было возразить.
Однако Комако по-прежнему ни слова не сказала об Йоко. Почему?
Да и с какой стати Йоко, так самозабвенно, так по-матерински ухаживавшая в поезде за мужчиной, будет приносить Комако во что переодеться.