Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
И надо же, горничные в гостинице болтают, что будто муж меня не пускает!
— А дети у вас уже большие?
— Да, старшей девочке тринадцать исполнилось.
Разговаривая, они пришли в номер Симамуры. Некоторое время она массировала молча. Потом, задумчиво повернув голову в сторону далеких звуков сямисэна, сказала:
— Кто же это играет…
— Неужели по одному звучанию сямисэна вы можете угадать, кто из гейш играет?
— Бывает, и узнаю, бывает, и нет, смотря кто играет… А вы, господин, в завидном достатке живете, тело у вас мягкое, нежное.
— Нет, значит, жира?
— Есть кое-где. На шее вот… Вы как раз в меру полный, но сакэ, вижу, не употребляете.
— Удивительно, как вы все угадываете!
— А у меня трое клиентов с точно такой же фигурой, как у вас.
— Ну, фигура у меня довольно-таки заурядная.
— Не знаю уж почему, только если человек совсем не употребляет сакэ, не бывает он по-настоящему веселый, и в памяти ничего хорошего не остается…
— Должно быть, муж у вас любит выпить?
— И не говорите! Много пьет, не знаю, что и делать.
— Кто же играет-то? Неважно звучит сямисэн.
— Верно…
— А вы сами играете?
— Играю. С девяти лет обучалась. А теперь, лет пятнадцать уже, как обзавелась мужем, и в руки не беру.
Должно быть, слепые выглядят моложе своего возраста, подумал Симамура.
— Когда с детства обучаются, хорошо играют.
— Да… Но руки у меня сейчас уже не те — только для массажа и хороши. А вот слух… Открыт он у меня к музыке. Иногда, как сейчас, слушаю я сямисэн и злиться начинаю. Верно, себя вспоминаю, какой я когда-то была… — Она опять склонила голову набок. — Фуми-тян, что ли играет? Фуми-тян из «Идзуцуя»… Лучше всего угадываешь самых хороших и самых плохих.
— А есть здесь такие, которые хорошо играют?
— Есть. Вот одна девочка, Кома-тян ее зовут, годами еще молодая, а уже играет как настоящий музыкант.
— Гм…
— Вы не знакомы с ней?.. Играет хорошо, только вот попала в эту горную глушь…
— Нет, я с ней не знаком. Но вчера ночью я приехал в одном поезде с сыном учительницы танцев и…
— Ну как, поправился он, здоровым вернулся?
— Не похоже что-то.
— Да? Говорят, эта самая Комако нынешним летом из-за него в гейши пошла, чтобы посылать ему в больницу деньги на лечение. Что же это он приехал?
— А кто она, эта… Комако?
— Она-то… Помолвлены они, потому все для него и делает, что в ее силах. И правильно, ей же на пользу пойдет.
— Помолвлены? Нет, на самом деле?
— Да, да. Говорят, помолвлены. Сама-то я не знаю, но говорят.
Это было полной неожиданностью для Симамуры. Правда, и разговоры массажистки о судьбе Комако, да и сама судьба Комако, ставшей гейшей ради спасения жениха, были настолько банальны, что Симамура даже не мог все это с легкостью принять на веру. Очевидно, этому мешал какой-то нравственный барьер в его мышлении.
Однако он не прочь был узнать побольше подробностей и хотел продолжить разговор, но массажистка замолчала.
Значит, Комако помолвлена с сыном учительницы танцев, а Йоко, как видно, его новая возлюбленная, а сам он на грани смерти… От этих мыслей Симамуре вновь пришли на ум слова «напрасный труд» и «тщета». И действительно, разве не напрасный труд, если Комако, даже запродавшись в гейши, держит свое слово и лечит умирающего?
Вот увижу Комако и скажу ей, так прямо и скажу — все это напрасный труд, подумал Симамура. Но, подумав так, словно увидел Комако в новом свете, она показалась ему еще более чистой, кристально чистой.
Когда массажистка ушла, Симамура продолжал лежать и самозабвенно смаковать свою показную бесчувственность. В ней было что-то опасное, привкус какого-то риска. И от этого у него появилось ощущение, что все его существо
— до самого донышка — покрывается ледяной коркой. Но тут он заметил, что окно осталось открытым настежь.