– Илья, ты главное про смерть пойми. Анхель считает, что тебе не надо об этом знать. Что если ты это поймешь, то всё – сломаешься. Но я по своему опыту сужу. Я в свое время, когда понял, что вот оно – здесь: получите, распишитесь, то и жизнь как-то по-другому увидел. Каждый, наверное, по-своему это переживает, но… Короче, я сказал, что думал. Надо идти. А ты жди врача, я предупрежу там, что ты в медицинской помощи нуждаешься.
Илья снова остался в камере один.
Вчера он так хотел этого – побыть одному.
А сегодня ему мучительно тяжело от воплощения своей мечты.
Все, прямо как по Оскару Уайльду:
"Если боги хотят наказать человека, они исполняют его желания", – подумал Илья.
Тут он вспомнил перепуганные глаза Кати, ее смятение, ее боль.
Ему так захотелось защитить ее, быть с ней. Он подумал о двух странных людях из сна, которые говорили с ним, как с ребенком. И ему захотелось, чтобы с ним так говорили.
*******
Всю жизнь ИЛЬЯ тащил на себе непомерный груз своей деятельности. Да, его работа была не просто работой, она была именно деятельностью. Всю свою жизнь он что-то кому-то доказывал. Не жил и не чувствовал себя, а только изображал согласие с самим собой. На самом деле, ведь не было этого согласия. Близко не было! Он не знал-то себя толком. А теперь, верно, уже и не узнает никогда. Где уж тут…
Слово "никогда" заставило Илью содрогнуться. Неужели правда, неужели он умрет сегодня. Нет, это как-то странно. Так не бывает. Сейчас жив, а через пару часов – что? Все? И тут он вспомнил мальчика, сбитого его машиной. Его оторопевшие от ужаса глаза, его растерянный взгляд. И голос, тихий, слабый голос: "Как это не вовремя…" Что же он ему ответил тогда? Что?.. Илья силился вспомнить, но не мог.
А мальчик все спрашивал и спрашивал его: "Ты меня убил? Ты?" Илью этот вопрос вывел из себя, он стал раздражаться: "Да какая тебе разница?!" А тот ответил: "Лучше, чтоб ты…" Это показалось тогда Илье глупым, нелепым, легкомысленным. Но сейчас, примеряя эту ситуацию на себя, он вдруг отчетливо понял… Смерть – это кульминация жизни. Важно, каким ты придешь к ней. И то, как умрешь, – это символ.
Кто же это сказал, что счастье человека в том, как умереть? Нет, не так, а: "Счастье пахаря умереть в поле"… Кто же это сказал? Может быть, Сартр? Да, может быть. Или нет, он сам умер за письменным столом, работая над своей книгой, а сказал так кто-то другой. Умереть, занимаясь своим делом. А где было бы хорошо умереть Илье? На бирже? В банке? На производственном совещании на глазах у Ивана Рубинштейна? Нет, все как-то совсем не так. Да и о чем он думает?
Илье вдруг надрывно, до боли захотелось с кем-нибудь поговорить, просто обмолвиться парой слов. Пусть эта беседа не будет долгой, пусть у нее не будет ни цели, ни смысла. Просто пусть она будет. Разговор ни о чем, просто. Просто глаза в глаза, и ничего больше. Ведь важно же в конце концов не то, о чем ты говоришь или что тебе говорят. Важно то, что тебя слушают и ты слушаешь…
Просто две души, разговаривающие ни о чем. О чем они разговаривают? Не зная того сами, они говорят о вечности.
Слезы застилали Илье глаза. Ему вспомнилось одиночество булгаковского Пилата. Нет, ему не нужна была вера. Просто человек, с которым можно было бы перекинуться парой слов. Слово – как молитва, как связующая нить, идущая, подобно Христу по воде, из вечности одного одиночества в вечность другого. Господи, зачем он жил все эти свои тридцать лет?! Как их потратил?!
Он забыл, с кем он последний раз разговаривал. Когда это было? Он ведь не разговаривал уже столько лет! Он думал. Думал – крутил в голове шарабан своих мыслей, и лишь имитировал общение. Деньги, связи, отношения, интересы и снова деньги. Все это было в нем, но не было его самого – Ильи, и не было того, с кем он разговаривал. Да, Илья все это время вел нескончаемую беседу с пустотой, внутри себя самого.
Бесконечный, изматывающий бег мысли по кругу, одиночество и ненависть. Три слагаемых его жизни. Так прошла жизнь…
Ненависть рождалась в нем от боли, от невозможности быть тем, кем он являлся на самом деле. Страх перед смертью каждый день усиливал эту боль и заострял лезвие его ненависти. Илья выбрасывал эту злобу из себя вовне от бессилия, от невозможности вырваться за грань своего одиночества. Только Кирилл когда-то дал ему ощущение, что одиночество преодолимо… Обман восприятия, иллюзия, неправда.
Илью привязало к Кириллу это ощущение, эта мечта. И надо было пережить то, что Илья пережил сейчас, чтобы эта связь, наконец, разорвалась. Страх смерти, ужас одиночества и боль от своей ненависти, от своей неспособности быть искренним, сделали Илью рабом этих отношений. А Кирилл пользовался, питался этой зависимостью и шаг за шагом скармливал душу Ильи все тем же голодным псам – смерти, одиночеству, ненависти.
И вот теперь все встало на свои места. Потому что конец – "финита ля комедия"! Но сколько же в нем нерастраченных чувств, сколько неиспользованных возможностей, сколько бездарно и бессмысленно потраченных лет! А теперь свобода, он ее вдруг почувствовал – в самом конце, в последний день, на краю пропасти… Как теперь исправишь эту ошибку? Нет, не исправить.
*******
Врач исследовал состояние Ильи подручными средствами – померил пульс, давление, постукал молоточком по коленкам, посветил фонариком в глаза.
– Бросайте прикидываться, – сказал он по завершении своего обследования. – Ничего у вас нет. Может, и есть слабое сотрясение, но лечение тут одно – постельный режим. А с этим у вас здесь проблем не будет. Мне сказали, что лет двадцать… Так что – отоспитесь.
– Послушайте, а есть такое заболевание или травма – "немая гематома"? – спросил его Илья.
– Есть. Редкая штука, – ответил доктор.
– Что значит – "немая"?
– А значит это, дорогой товарищ, что "вскрытие покажет"…
– Спасибо, – ответил Илья.
– За что, спасибо-то? – не понял его доктор.
– Спасибо за то, что поговорили со мной.
Ну, вы прямо как смертник за общение благодарите… – доктор от недоумения даже поправил очки. – Но вы это… так… того… Может, еще оправдают.
Не оправдают, – ответил Илья и улыбнулся.
– Наймете адвокатов… – не закончив этой заученной фразы, доктор задумался. – Я бы перевел вас в больницу, да у меня оснований нет. Извините.
– Да ладно, не важно, – ответил Илья. – Какая разница, где…
– Ну, вы это… прямо… как-то совсем… – недовольно протянул доктор.
Пока врач ждал, что ему откроют дверь и выпустят, Илья спросил у него:
– Это правда, что все смертники за разговор благодарят?
– Сейчас-то смертников нет, – начал объяснять доктор, – мораторий у нас на смертную казнь. А раньше, раньше – да. Часто благодарили. Не знаю, почему. С тоски, наверное.
– А может быть, на пороге смерти человек что-то важное понимает для себя? Вы так не думаете?
– Мокрушники эти? – ухмыльнулся доктор. – Да куда им!
Тут доктор осекся. Его лицо исказила комичная гримаса – он словно бы извинялся перед Ильей. Мол, вас не имел в виду. Мало ли что бывает. Извиняюсь.
– А я думаю, понимают, – тихо, но уверенно сказал Илья.
*******
За стенами камеры тем временем кипела работа. Катя передала информацию в службу безопасности Ильи. Те включили все возможные рычаги, но дело стопорилось. При наличии столь серьезных "доказательств", никто не мог отдать распоряжения об освобождении Ильи из-под стражи.
Был организован дополнительный допрос всех свидетелей ДТП, случившегося на Садовом кольце. Лаборанты вышли в субботний день на работу. Кровь, найденная в машине Ильи, соответствовала группе крови погибшего молодого человека и не соответствовала группе крови погибшей девушки.
Но оставались показания Кирилла, а сам Кирилл благополучно пропал. Его розыск не давал никаких результатов. К делу подключились заинтересованные высшие чины силовых ведомств. Адвокаты Ильи подготовили необходимые бумаги с требованием о его немедленном освобождении. Работа кипела, а результатов – ноль.
Данила позвонил Кате на мобильный в начале седьмого:
– Алло! Катя, это Данила.
– Данила? – Катя пыталась припомнить, где она слышала этот голос.
– Да, Данила. Сегодня утром, у Ильи. Помните?
– Ах, да! – поняла Катя. – Конечно. Ну, как вы?
– У меня к вам две просьбы, Катя. Отправьте машину "скорой помощи" с реанимационной бригадой к месту заключения Ильи, – попросил Данила.
– А что… Что с ним?! – перепугалась Катя.
– Долго объяснять. Сделаете, ладно? И второе. Сейчас я привезу девушку – свидетельницу. Она из тех, что были вчера в доме у Ильи. Ее уже допрашивали вместе со всеми, но она не рассказала, как дело было.
– А как дело было?!
– Это Кирилл ту девушку убил. Убитая тоже должна была к Илье ехать, но заартачилась. И Кирилл… Ну, в общем, у следствия теперь будет другой обвиняемый.
– Кирилл?! – Катя не верила своим ушам.
– Да. И кстати, у него "шенген", сегодня утром он улетел в Германию. Но показаний этой свидетельницы, я думаю, будет достаточно. Организуете врачей, ладно?
– Да…
В трубке раздались гудки. Катя, целый день державшая себя в руках, разрыдалась. И с этими слезами из нее выходила вся боль, вся мука и все отчаяние последних четырех лет. Она плакала и плакала, а ее губы шептали: "Возьми с собой плеть… Возьми с собой плеть… Возьми с собой плеть".
Это ужасное, довлевшее над Катей проклятье, наконец, оставляло ее. Гнойный нарыв прорвался. До сих пор она покорно сносила его присутствие. Но вот долгожданное освобождение. Она ощущала его буквально на физическом уровне.