Всего за 600 руб. Купить полную версию
Урок французского
А. М.
Будто дёснами хлебную корку жую,
доживая свой век.
Се ля ви, говоришь, говоришь, дежа вю
тишиной из-под век.
Что ж, финита? Адьё? Оливье. Винегрет.
Незатейливый трюк!
Столько зим говорю, говорю столько лет:
табуретка и крюк.
А ля гер, говоришь и камси, говоришь,
тет-а-тет, о-ля-ля.
Невесёлая старость, июньский Париж
и чужая земля.
Навсегда не лямур и пердю навсегда,
никогда комильфо.
И не Сена за окнами Леты вода
и вокруг никого.
Шаромыжником стал милый друг. Пуркуа?
Почему бы и нет!
И полночная вспять утекает река
и луна, как омлет.
Грациозны, чисты, бесподобны, зигзагообразны,
как две капли воды друг на друга похожи они.
Эти белые цапли в тиши декабря не напрасны,
а скорей распрекрасны, как предновогодние дни.
Не белым, но бело! Значит набело жизнь перепишем,
черновик уничтожим и не пожалеем о нём.
И побудем на свете пречистом не третьим и лишним,
а потом на закате с тобой грациозно уснём.
1991
Мы чокнулись! И дальше больше:
Брест растворяется вдали
и острые костёлы Польши
плывут, как в море корабли.
Нам дела нет до проводницы
и строгих окриков её:
пока благоволила литься,
пока впадали в забытьё.
И скатертью не самобранкой
текла дорожка до небес.
И подстаканники морзянкой
отстукивали МПС.
От пьяной песни, как от мата,
мы не могли забыться сном,
покуда дымная громада
не появилась за окном:
идём куда, не зная сами,
счастливые, не помня зла,
и очутились в кёльнской яме
А лошадь по небу плыла.
* * *Ю. Н.
Пламя розового масла
и цветенья мандарин
мы за то, что не погасло
мысленно благодарим.
Согревало больше меры,
обжигало до кости,
навсегда лишая веры
в Бога, Господи, прости!
Мы ни капли не в обиде,
а совсем наоборот
радуемся, как при виде
урожая недород.
Обладатели ремёсел
и таланты пустоты,
мы без цитрусовых масел
жить не можем я да ты.
Так, давай подымем кружки,
и не с горя от любви,
две старинные подружки
загуляем на свои.
Потому что Александр,
потому что навсегда,
потому что светит рядом
Царскосельская звезда.
Я не прощу эпохе,
укравшей жизнь мою.
И замолчу на вдохе
и выдох утаю.
Ни хорошо, ни плохо
вернуться вдруг домой,
где слушает эпоха
прощальный выдох мой.
Мы не были детьми, мы сразу
состарились, бессмертье зля.
И, как пломбир, лизали фазу
и обходились без нуля.
Мы были трепетнее лани
с мотором пламенным в груди.
Мы стали полными нулями
бесполой жизни посреди.
Когда мы жили понарошку,
когда мы жили не всерьёз,
мы время гладили, что кошку
и доводили жизнь до слёз.
Нам эти слёзы отольются
и станут пулями они,
когда мы будем пить из блюдца
свои оставшиеся дни.
В Тель-Авиве, мой друг, в Нарьян-Маре
составляем единый народ:
утром запах Ивана-да-Марьи,
ближе к полночи наоборот.
Мы едины, мой друг, мы едины,
хочешь ты или нет,
и поэтому непобедимы,
излучая невидимый свет.
И пускай мы с тобой не знакомы,
но зато мы с тобой не враги,
не ослепшие от глаукомы,
потерявшие зренье от зги.
Темень-тьмущая свет лучезарный
двести лет, даже больше уже:
пионерлагеря и казармы
породнили на вечной меже.
И когда улетим восвояси
от роскосмосов прочь и от nas
с мирозданьем налаживать связи
будет некому после нас.
Так, давай на дорожку присядем
ароматные травы куря,
не считая ранений и ссадин,
вопреки, а не благодаря.
Не могу сказать, чтоб очень
темперирован клавир:
день октябрьский обесточен,
небосвод убог и сир.
Замолчавшие от страха,
неизвестностью живя,
мокнут птицы, и от Баха,
как от ливня, вымок я.
Что-то дуб поёт, как спьяну
и, как спьяну, шепчет клён:
Иоганну Себастьяну
лесопарковый поклон.
Темперированный кое-
как, а осенью вдвойне,
я мечтаю о покое
и январской тишине.
Что-то я разволновался
и пускаю пузыри
Ну-ка, сердце, в темпе вальса:
три-четыре, раз-два-три!