Их можно было понять, потому что, когда отдаешь сто рублей из пенсии, теряешь всего сто рублей, а когда одалживаешь полмиллиона баксов, то теряешь оборотные средства, то есть теряешь не пол-"лимона", а пол-"лимона"плюс еще пол-"лимона"утраченной годовой прибыли, еще «лимон» в следующем году, который наварится с первоначальной суммы и наваренной с нее прибыли, и еще два — через год. То есть теряешь почти в десять раз! А таких «бабок» никакие детки не стоят! Тем более чужие. И им отказывали.
Их дочь находилась в плену, а они ничем не могли ей помочь!
— Обижайся, Витя, не обижайся, но ты просе...шь свою дочь! — пророчил Виктору один его приятель. — Попомнишь мои слова!
— А что мне делать? — отчаянно вопрошал совершенно растерянный, уже ни во что и ни в кого не верящий отец.
— Драться! Мужик ты или не мужик?! Хватит сопли жевать, собирайся и лети туда! Ищи их и бери за глотку! Вот так! — хватал себя поперек горла приятель, багровея и страшно выкатывая глаза. — Они — тебя. Ты — их! Деньги-то у тебя есть?
Деньги были. Собранные на выкуп.
— Прибудешь, сразу дуй в штаб федералов и найди кого-нибудь из спецназа. Они ребята тертые, обязательно что-нибудь присоветуют. Только водки побольше захвати...
Виктор купил два ящика водки и билет на поезд.
Лучше так, лучше хоть что-то делать, чем ждать...
Водка пригодилась лучше денег, водка оказалась универсальной валютой на блокпостах, в штабах и комендатурах. Впрочем, деньги — тоже. Давать приходилось много и часто — за проход, проезд, информацию, ночлег...
Кому война, а кому мать родна... Всегда так было и будет впредь. Здесь, на войне, крутились очень приличные деньги — всяк зарабатывал как мог и где только мог. Для многих «горячие» командировки превратились в прибыльный, на чужой беде и крови, бизнес...
Отправляясь сюда, он почему-то думал, что все ему будут сочувствовать. Как дома. Ничего подобного! У него интересовались, зачем он здесь, бесстрастно выслушивали его историю и молча кивали. Потому что удивить здесь кого-нибудь подобными трагедиями было трудно. По Чечне, путаясь под ногами военных, шатается множество неприкаянных женщин и мужчин с ксерокопированными фотографиями разыскиваемых ими близких, исчезнувших еще в той, в первой, войне. Матери годами, переходя из части в часть, ищут пропавших без вести сыновей, сами попадают в руки боевиков, рано или поздно гибнут и перестают бродить. Но на их место приезжают другие. И каждый тащит с собой свое, которое кажется ему самым главным, горе...
Виктору очень быстро объяснили, что то, что случилось с ним, не исключение — не он первый и не ему быть последним. Что здесь действует целый конвейер работорговли, поставляющий из южно-европейских регионов России, из Москвы и Поволжья «живой товар». В том числе под заказ. Что можно заказать себе крепкого, лет двадцати — двадцати пяти парня, а можно пятнадцатилетнюю, где-нибудь под метр семьдесят девушку, светловолосую, с голубыми глазами. Первого — для тяжелых работ. Вторую — для утех. Или последующей перепродажи где-нибудь в глубинке, где цены выше.
Покупатель и продавец били по рукам, и через пару дней в Ставрополье или Воронеже шустрые ребята кавказской или славянской внешности высматривали подходящий товар — того самого крепкого парня или голубоглазую девушку, которые знать не знали, что уже запроданы в рабство и себе не принадлежат.
Их выслеживали, подкарауливали где-нибудь в укромном месте и, пригрозив пистолетом или тюкнув по темечку, грузили в переоборудованный для перевозки пленников «КамАЗ», где в кузове был сколочен из досок жилой отсек, со всех сторон обложенный каким-нибудь легальным грузом — шифером, стекловатой, картошкой...