Физически не могу, мышцы не держат. И тут вдруг как понесло! И вроде получилось.
– И с директором есть теперь путь. Можно из него сделать…
Витимский не сделает. У него роль готова: научная величина со странностями, хоть сейчас на премьеру.
– Ты к нему несправедлив, – засмеялся Хуттер. – Помнишь, он делал грузина, с базара не вылезал, даже переписку вел с Поти. Нет, на первом этапе он ищет.
– Больно уж у него он быстро кончается, первый этап.
– Это, конечно, есть. Витимский копилку закрыл, ключик выбросил, и тут уж он работу закончил, не приставайте, Тут он, конечно, несовременен.
– Ладно, дело не в нем, – отмахнулся Юрий. – Я к тебе чуть в четыре ночи не притащился. Потом, думаю, может, чушь, просто решил попробовать.
– Не чушь, – сказал Хуттер. – Весьма любопытно. Только понимаешь, какая петрушка… – Хуттер слегка замялся. – Просто это несколько не из той пьесы.
– Почему же? Это Чехова кощунственно углублять, там лишь бы самому дотянуться. А здесь, по-моему, в самый раз.
– Вот именно. Это же не Чехов, не Горький, не Лев Толстой.
– Неплохо бы нам к ним вернуться, – сказал Юрий. – На вторсырье мы слегка застряли, ты не находишь? С ними жить было как-то поинтересней, тонус в театре был. Может, пора?
– Это другой разговор, – усмехнулся Хуттер. – Пора, если есть идеи. Простым прочтением уже не отделаешься.
– Ага, – сказал Юрий, окончательно проснувшись. – А тут можно попросту, без особых идей. Но поднадоело.
– То, что ты выдал сегодня, уже идея. Хоть и сырая.
– Спасибо на добром слове, – засмеялся Юрий.
– Ты не дослушал. Это, конечно, интересно, но, повторяю, – из другого спектакля. Совсем другое решение, и мы на него сейчас, со сроками и со всем, просто не потянем.
– Придется поднатужиться, – сказал Юрий, еще не понимая.
– И не нужно сейчас нам тужиться. И при этой трактовке к тому же ты сразу всю пьесу гребешь на себя…
– Не гребу. Просто укрупняю героя.
– Это ему вредно, – сказал Хуттер. – И одновременно проваливаешь все остальные линии. Зачем же так укрупнять?
– Чтобы была, извиняюсь за хрестоматийность, личность. Он же у нас все-таки физик, а не дворник. И талантливый, как все вокруг говорят.
– А до премьеры-то десять дней, – напомнил Хуттер.
– Не понимаю, – сказал Юрий. – «Варшавскую» ты перелопатил за семь, когда вдруг увидел, и со скандалом отодвинул премьеру. Считал, что стоит свеч. Значит, ни черта сегодня не вышло, так и скажи, я же не режиссер. А при чем тут дни?
– Вышло, но не пойдет.
– Ты серьезно? – спросил Юрий. Тело ломило по всем измерениям: спать надо ночами – вот что. Кресла у них в театре бездарные, как в таком кресле наслаждаться искусством? Было бы чем наслаждаться.
– Нет, это несерьезно, – сказал Юрий.
– Вполне. Остановимся на старом рисунке. А это пока отложим на будущее, у нас еще все впереди.
– Значит, забыть, – сказал себе Юрий.
– Наоборот, запомнить. Мы к этому еще вернемся.
– Вернуться, конечно, можно. Еще никуда и не отошли, так что прямо ничего не стоит вернуться. Как скажешь, так и будет.
– Будет неплохо, – сказал Хуттер.
– Конечно, – сказал Юрий. – А на фабрику обязательно?
– На фабрику? Можно бы заменить, если б раньше. Все небось разбежались. Устал?
– Не с чего, – сказал Юрий. – У фабрики встретимся.
В гримуборной Наташи уже не было, не дождалась. На всякий случай Юрий спустился в буфет. В буфете тоже была пустота. Только за крайним столом кассирша Сима Никитична торопливо доедала салат, фирменное актерское блюдо.
Буфетчица, выдаивая из толстого бачка остатки кофе, радостно сообщила Юрию:
– Завтра палтус будет. Холодного копчения, еле выпросила в торге. Наташе передай, не забудешь?
Это она любила в своей профессии.