– Думаешь, я не знаю, о чем ты сейчас подумала? – мой голос прозвучал желчно и пронзительно. – Ты стоишь, смотришь на меня и думаешь: "Ну конечно! Какая же я дура! Как же я могла прийти и вот так бестактно сообщить ему о своем успехе! Он ведь безработный, неудачник. Хоть и хорохорится, но внутри не может не переживать из-за этого. Просто со мной не делится. Это слишком больно для его самолюбия. А тут я со своим эфиром. Дура! Дура!" Так ты думаешь? Ведь так? Не отпирайся!..
Она глядела на меня огромными, полными слез глазами и отступала назад, словно боялась, что я ее ударю.
– Да как ты смеешь так обо мне думать?!! – заорал я. – Я раскрывался перед тобой! Молился, чтобы ты начала меня понимать! А ты все это время считала меня идиотом! Тупым неудачником! Озлобленным. Который не может вынести твоего успеха и способен поднять на тебя руку?! Что ты закрываешься?! Что ты плачешь?! Что ты корчишь из себя жертву?! Прекрати играть со мной! Прекрати разыгрывать эту дешевую глянцевую пьеску! Ты небось уже видишь себя героиней идиотского ток-шоу! Рассказываешь о том, как полюбила ни на что не годного мужчину и как позволяла ему над собой издеваться из-за необыкновенной любви к нему! Ты дрянная актриса, Олеся! Ты для этого слишком дрянная актриса!.. Наконец ей стало некуда отступать. Она уперлась спиной в стену.
– Боже, что ты говоришь! – с ужасом прошептала она, глядя на меня со страхом и жалостью. – Послушай себя! Это же бред! Это неправда! Это не ты говоришь!
– Нет, Олеся, – я подошел к ней вплотную и уперся рукой в стену прямо на уровне ее лица, – это говорю я. Познакомься со мной наконец. Это не тот милый мальчик-мечтатель, которого ты себе выдумала. Это я! И я такой! И ты только сейчас это заметила! С кем же ты была все это время?
В этот момент ее слезы иссякли. Она подняла на меня глаза и перестала дрожать. Осторожно протянула руку и погладила меня по щеке. В ее взгляде уже не было страха, а только любовь и беспредельная жалость.
– Нет, – тихо, но уверенно сказала она. – Ты не такой. Не такой, каким хочешь казаться. Ты не злой и не жестокий. Я не знаю, зачем ты говоришь мне все это. Зачем пытаешься сделать больно. Может быть, ты чего-то боишься? Скажи мне. Мы вместе…
– Дура! – резко перебил я Олесю, оттолкнув ее ладонь. – Господи, какая же ты дура!
Я отошел, сел на табуретку, упершись локтями в колени. Мне было интересно, что она предпримет теперь. Как сейчас будет объяснять себе происходящее.
Она дрожала. Ее глаза лихорадочно перебегали с моего лица на окно, потом возвращались, и снова. Она то и дело втягивала воздух, будто хотела что-то сказать, но никак не решалась. Она не могла понять причины… Она даже мысли не допустила, что я тоже человек! Что и у меня есть своя собственная воля, что и я могу совершать свои собственные поступки!
Она все молчала.
– Ты не понимаешь, почему я сержусь? – спросил я почти дружелюбно.
Олеся с радостью уцепилась за эту возможность помириться. И я уверен, подумала, что у меня просто-напросто приступ дурного настроения. Минутная вспышка моей вздорности, не более того. А моя общая раздражительность, разумеется, из-за моей фатальной жизненной неустроенности.
– Нет, – она отвернулась, чтобы вытереть слезы, и скорчила жалкую улыбку, которая выглядела ужасно нелепо на ее заплаканном лице. – Объясни мне… Пожалуйста! Я… я… даже не знаю, что и думать! Если я чем-то…
– Ты, ты, ты! – воскликнул я. – Всегда "ты"! Ты считаешь себя центром мира! Думаешь, что все происходящее как-то связано с тобой! Тебе в голову не приходит отказаться от своего "я" и подумать обо мне! Или хотя бы о нас! Для меня, с тех пор как мы вместе, слова "я" уже не существует! Я думаю и говорю только "мы"!
– Я… я… не понимаю… – пролепетала она едва слышно. – Прости… я не понимаю…
В этот момент у меня иссякли последние душевные силы. Я был опустошен, она выпила меня до самого дна. Ни критиковать, ни остановить эту нелепую пьесу, которую она так мастерски режиссировала, я уже не мог.
– Просто ты не хочешь понять, – устало сказал я.
И тогда я взглянул на нее – такую отстраненную, жалкую, живущую в плену своего эгоцентризма, – взглянул и к своему ужасу понял, что даже такую я ее люблю. Люблю.
– Прости, – хрипло сказал я, целуя ее в щеку. – Прости. Не знаю, как это вышло… Я не хотел говорить тебе всего этого. Мне ужасно больно на тебя кричать. Просто мне хочется, чтобы наши отношения оставались особенными. Не такими, как у большинства людей. Люди ведь только делают вид, что живут друг с другом. Делают вид, что друг друга понимают и слушают. На самом деле каждый сам по себе. Никому нет дела до чувств другого. И я ужасно боюсь этого. Я хочу, чтобы мы были с тобой одним целым. Чтобы все было по-настоящему! Олеся, я тебя так люблю! Мне иногда самому страшно, как сильно я тебя люблю!..
– Господи, Павел, зачем ты мне все это рассказываешь?.. Зачем? – прошептал Данила. – Это же просто невыносимо… Знаешь, если хочешь взорвать эту бомбу – взорви. Не тяни. Это невозможно слушать! Невозможно. Ты говоришь, что Бог – садист. Знаешь, если ты сделан по его Образу и подобию, то это действительно так.
– Защищаешь слабых? – ухмыльнулся Павел. – Сирых и убогих? Ну-ну… Давай. Валяй, Вижу, одного ты не понимаешь, Данила. Она не слабая. Нет. Она мне всю душу вынула, а ты говоришь – слабая . Нет, она не слабая. Нет. Я слабый…
– Ты – слабый, – отозвался Данила.
– И это я только сейчас понял, – продолжал Павел. – Надо было через свою любовь переступить, нужно было заставить себя. Бросить ее нужно было. Сразу, как только понял, что все ее чувства – только ложь, только приторная, просоленная искусственными слезами картинка, надо было бросить. Переступить…
– Через какую любовь? – Данила уставился на Павла с искренним недоумением. – Через какую любовь, Павел? Ты в своем уме?.. Ты же мучил ее! Мучил! О какой любви ты; говоришь?! О какой?! Ну неужели же можно так себя обманывать? Так врать себе – разве можно? А слабый ты просто потому, что ты слабый, и не из-за чего другого.
– Не понял… – Павел поднял отяжелевшие веки и с ненавистью посмотрел на Данилу. – Я сильный.
– Да ладно… – раздраженно бросил Данила, встал и прошел к окну, показывая всем своим видом, что не хочет более продолжать этот разговор.
– Нет-нет! – воскликнул Павел. – Это уже даже становится интересно! Я – слабый?! Слабый – "просто потому что я слабый"?! Ты это сказал, да?!
– Да, я это сказал, – ответил Данила и пригвоздил Павла немигающим взглядом. – Я так сказал. И про волю – это все ерунда. Нет в тебе никакой Печати. Нет. И не будет. Просто ты слабый, и все. А теперь хочешь – взрывай свою бомбу ко всем чертям! Взрывай.
– А люди?.. – прищурился Павел. – А люди-то – как? Не жалко тебе людей?
– Паша, – сказал Данила, прислонившись к оконной раме. – Дом пуст.
– Что?! – взвыл Павел. – Как пуст? Никто не выходил из подъезда! Я слежу! Как он может быть пуст?!
– В том-то все и дело, что не выходил. Пожарная лестница – она с той стороны дома, ведь так? – "уточнил" Данила.
– Не знаю, – рассерженно выкрикнул Павел и только в эту секунду спохватился: – Пожарная лестница?! Вы вывели людей через пожарную лестницу?!
– Паша, мы с тобой уже почти два часа говорим, – устало произнес Данила и покачал головой из стороны в сторону. – За все это время ни один человек из подъезда не вышел. Ни один. И не вошел. Это может быть, как ты думаешь? Четырнадцать этажей… И ни одного человека за два часа! Конечно, эвакуировали людей. Спустили вниз и вывели через черный ход. А ты что думал, Гаптен будет ждать, чем тут наши с тобой переговоры увенчаются?.. Павел, у тебя близорукость. Во всем. Понимаешь?! Бли-зо-ру-кость…
– Близорукость , – Павел побледнел и непонимающе уставился на Данилу.
–Ты видишь только то, что хочешь видеть. А главного не хочешь понять, не хочешь или боишься. Страшно. Ведь если перестать отмахиваться от главного, если принять всем сердцем то самое важное, что есть у тебя в жизни, то уже нельзя будет жить как прежде. Тебе-прежнему предстоит умереть, а тебе-новому – родиться. Смерть и возрождение. Страшно. И всегда ты, Павел, главное пропускаешь, всегда… Устроил маскарад. И с Олесей – ужасный. И здесь, с этой бомбой. Просто глупо. Детский сад.
– Гадко, – сквозь зубы процедил Павел.
– Что гадко ? – от удивления у Данилы взлетели брови.
– Я сказал, что только ты один. Я и ты. А вы все подстроили, вывели людей…
Данила тихо рассмеялся, закрыв лицо руками.
– Павел, мы здесь с тобой – один на один, как ты и хотел. Мы одни. Ты и я. Что еще?.. Ты плачешь?!
Павел плакал. Действительно, он плакал.
– Я думал, ты меня поймешь. Я думал, ты меня поймешь… – шептал он сквозь слезы и бессильно бил себя кулаками по голове. – Ты один… Потому что если не ты, то кто?.. Кто?.. И даже ты, даже ты не понимаешь, ничего не понимаешь… Ничего…
C момента того разговора прошло две или три недели. Олеся стала строже одеваться и уходить на работу раньше. Потом я узнал, что ее в самом деле повысили. Она стала программным директором, но не сказала об этом мне. Видимо, по-прежнему думала, что страдает мое самолюбие. Отвратительно. Своей уверенностью в ничтожности моих мыслей и чувств, своей ложью и недоверием она разрывала мою любовь к ней на мелкие клочки.
Однажды вечером она пришла сияющей и, улыбаясь, протянула мне бутылку вина.
– Что за праздник? – спросил я.
– Просто так, – ответила Олеся, продолжая улыбаться и бросать на меня загадочные взгляды.
– Говори, что случилось? – я обнял ее за талию, поднял и закружил.
Она рассмеялась.