Всего за 219 руб. Купить полную версию
Но госпожа Оота, должно быть, на самом деле ничего не испытывала. Родимое пятно для нее было чистейшей абстракцией.
— Я думаю, теперь все эти давние страдания прошли, и Куримото-сан живет спокойно, даже и не вспоминая о своем родимом пятне.
— Да, но разве страдания не оставляют душевных ран, если они даже проходят?
— Не знаю… Иногда мы очень страдаем, но проходит время, и прошлое со всеми его страданиями становится нам дорого…
Госпожа Оота говорила так, словно все еще находилась в сладостной полудреме.
И у Кикудзи вдруг вырвалось то, о чем он решил ни за что не говорить.
— На чайной церемонии рядом с вами сидела девушка…
— Юкико-сан? Дочь Инамуры…
— Куримото пригласила меня специально, чтобы показать мне эту девушку.
— Боже мой!
Большие глаза госпожи Оота расширились и, не мигая, впились в лицо Кикудзи.
— Это были ваши смотрины, да? А мне ведь и в голову не пришло…
— Ну, какие же это смотрины…
— Нет, нет… как же так… И после смотрин, по дороге домой… вы… мы…
Из широко раскрытых глаз скатилась слеза и упала на подушку. Плечи госпожи Оота дрогнули.
— Как это скверно, как скверно! Почему вы мне раньше не сказали?
Она заплакала, уткнувшись лицом в подушку. Такой реакции Кикудзи не ожидал.
— То, что скверно — всегда скверно. После смотрин… по дороге домой… При чем здесь смотрины? Какая связь может быть между этим?
Кикудзи сказал это с полным убеждением в своей правоте.
Но вдруг перед его глазами всплыл образ девушки, подававшей ему чай на чайной церемонии. Он увидел розовое фуросики с тысячекрылым журавлем. И сотрясавшееся от рыданий тело госпожи Оота показалось ему гадким.
— Как ужасно!.. Как ужасно!.. И как я только могла… Я преступница… Я… — Ее круглые плечи дрожали.
Кикудзи раскаяния не испытывал. Если бы он раскаивался, то, наверно, все это показалось бы ему отвратительным не из-за смотрин, а из-за того, что эта женщина некогда была любовницей его отца.
Но до последней минуты Кикудзи ни в чем не раскаивался и никакого отвращения не испытывал.
Почему так у него получилось с госпожой Оота, он до сих пор как следует не понимал; все произошло само собой, просто и естественно. А сейчас она плачет и что-то такое говорит… Может быть, она винит себя за то, что соблазнила его?.. Но разве она его соблазнила?.. Кажется, ничего подобного не было и в помине. Она потянулась к нему, он потянулся к ней, и оба при этом не испытывали никакого внутреннего сопротивления. Очевидно, в тот момент соображения нравственности не тяготели над ними.
Они поднялись на холм, находившийся по другую сторону храма Энкакудзи, зашли в гостиницу и там поужинали. Просто ничего другого не оставалось делать — госпожа Оота говорила и говорила без конца, все глубже погружаясь в воспоминания, а Кикудзи слушал и не мог ее прервать. Наверно, смешно, что он вообще стал ее слушать, но госпожа Оота этого не чувствовала, ей хотелось рассказывать Кикудзи об его отце, и говорила она с большой теплотой. Теплота постепенно распространялась на Кикудзи, и вскоре он почувствовал себя окутанным нежностью и невольно проникся симпатией к госпоже Оота.
А еще он почувствовал, что отец, наверно, был с ней счастлив.
Эта обволакивающая нежность… Она была тому причиной… И если случилось что-то дурное, оно началось с этой самой нежности. Кикудзи упустил момент, когда он еще мог освободиться от госпожи Оота, а упустив, весь отдался приятной душевной расслабленности.
И все-таки в его душе, где-то на самом донышке, оставался горький осадок. И наверно, пытаясь освободиться от него, он и заговорил о Тикако и о дочери Инамуры.
Но его горечь оказалась слишком ядовитой. В Кикудзи начало подниматься отвращение к самому себе.