Всего за 549 руб. Купить полную версию
Людей и денег.
Это работа для дока! Для судоремонтного завода!
В дверь вежливо постучали.
Кто еще? заорал Ольховский.
И вошли именно те, кем он только что интересовался: люди и деньги. Первые были представлены старпомом и старшиной второй статьи Бубновым, и хотя невысокий старпом пихал его рукой в загривок чуть даже снизу, впечатление от композиции возникало, как если бы кошка тащила в зубах за шиворот поджавшего лапки котенка. Деньги же содержались в фанерном ящике со знакомой нам надписью «На реставрацию музея крейсера Аврора», каковой ящик был извлечен из пакета, загадочно улыбающегося лицом Моны Лизы и сердечно извиняющегося «Sorry, Leonardo».
Сори, понимаешь?! спросил Колчак, вытряхивая на стол веер бумажек и ручей рублевых монет.
Вид денег был в принципе приятен, но их мелкость выглядела оскорбительной. Ольховский потребовал объяснений.
Еду мимо метро, задыхался от негодования Колчак. Смотрю кто! Стоит! Этот сучонок сшибал деньги у метро! Можете почитать, под каким соусом! А от самого разит! Нет, это ж надо додуматься!..
Товарищ командир, разрешите обратиться! отчаянно воззвал Шурка, проклиная свое невезение: он действительно врезал в разливе двести под бутерброд, давно сделав наблюдение, что под выпивкой время летит быстрее и тем самым процесс заработка субъективно ускоряется.
Не команда революционного крейсера, а жулье-с! Побирухи!
Боже! обратился Ольховский, стремясь излить в одной фразе все, чем мучила его окружающая действительность: Когда матросы столичного гарнизона начинают просить милостыню на панели державу уже ничто не спасет!
Спас-сет! пообещал Колчак.
Спасет! стремительно возразил Шурка. Это не милостыня!
Лепта, подаяние, улов, хабар! выстрелил очередь синонимов Колчак.
Это сбор средств! объявил Шурка, поддавая вибрирующих модуляций, по смыслу соответствующих разрыванию тельняшки на груди. Как бывало подписка населения на новый истребитель! или броненосец!
О, где бы взять приличного истребителя на вас на всех!..
Но по дороге от метро Шурка успел продумать линию защиты. От страха выдумка дозрела до правды.
Это же для «Авроры»! За кого вы меня принимаете! Нам же нужны деньги! ремонтные работы! хозспособом! ударники для пушек!
Дисбат!!!
Ударники для орудий! где взять! а еще снаряды! элеваторы!
Ударник коммунистического труда! В зад и в глотку! В дисбат!!! Какие еще на хрен ударники?! попрошайка, хам мошенник!
Шурка прибег к бессмертной системе Станиславского: умер от оскорбления.
Расстреливайте, сказал он. Я пошел для корабля на это, что, не унижение?.. и вы после этого
Одну минуту, подал голос забытый на диванчике Мознаим. Ты хочешь сказать, что ударник бакового орудия твоя работа, что ли?
А чья еще?
Произошло молчание. Ольховский осознавал столь простое объяснение чуда, беспокоившего его, но и вдохновлявшего, и не мог так сразу смириться. Мознаим соображал, не воспользоваться ли подходящей обстановкой к своей пользе и раскрыть происхождение мазута, но решил пока воздержаться. Колчак же детально вообразил последующие действия реставратора, учитывая его реплику о снарядах, и пожелтел. По направлению и углу возвышения ствола бакового орудия снаряду полагалось вмазать куда-нибудь по Московскому вокзалу и площади Восстания и символика тут ни при чем, голая баллистика.
Почему не доложил? трибунальским голосом просвистел он. Почему самодеятельность?..
Стеснялся бессмысленно ляпнул Шурка.
Чего стеснялся?!
Хотел проверить
Что?! Что проверить, кретин?! Чудовище, ты же дебил!
Думал, сюрприз
Ольховский истерически рассмеялся.
О Господи, вытер он слезы. Списать тебя, что ли
Товарищ капитан первого ранга! Не надо!
А пил зачем, болван? Братался с народом?
Для храбрости от стыда с исключительной искренностью сказал Шурка.
До принятия окончательного решения под арест. Скажи дежурному, чтобы запер тебя в носовом артпогребе. Нет! Лучше в кормовом от греха подальше.
Денег на столе оказалось сто шестьдесят два рубля семьдесят копеек, две финских марки, одна немецкая, один английский фунт и один монгольский тугрик, который можно было не считать.
Подписка на броненосец, говорите прищурился Ольховский. Будем считать, что здесь десять долларов. Один человек, тридцать дней это триста долларов в месяц. Ничего, да?