Всего за 549 руб. Купить полную версию
Слушай, тоном большой удачи поделился он, я договорился тут топлива на всю зиму принять!
Беспятых был далек от проблем Газпрома и Транснефти.
Замечательно, вполне равнодушно отреагировал он.
Но это так хозспособом, понимаешь?
В смысле?
Танкер ночью подойдет и нам немного перекачает.
Почему ночью?
Потому что днем мосты сведены.
Беспятых признал объяснение разумным.
В вахтенном журнале это отмечать не обязательно.
То есть? насторожился Беспятых, уже наученный не писать лишнего в вахтенном журнале. Почему?
Ну, потому что официально нам этого не полагается. Зато тепло будет. Так что, сам понимаешь, не трепись.
Ясно. Чем просить и унижаться лучше спереть и молчать, рассудительно согласился Беспятых, и совесть его на этом успокоилась. Инструкцией не отопишься, а зимовать в железе зябко бече-пятому виднее.
К разводу мостов Мознаим переминался на баке с биноклем. «Волго-Балт 39» прошел мост четвертым и начал медленно уваливать вправо. На самых малых ходах, подрабатывая назад правой машиной и сдвигаясь по течению, он раскладывал носом черную в змейках огней воду, и достигшая «Авроры» пологая волна с шелестом плеснула в скулу.
На кранцах по левому борту смотреть! скомандовал Мознаим.
Вывешенные за борт автомобильные покрышки сползли, строясь под линию палубы осевшего в грузу танкера.
Ну как там у вас? гукнул ночной космос громкой трансляцией: в свете ходовых огней различался напряженный силуэт на крыле мостика.
Порядок, закричал Мознаим. В соотношении масштабов голоса это напоминало беседу человека с Богом.
Танкер подвалил, с носа и кормы кинули швартовы, они были подхвачены на крейсере и заведены за кнехты.
Стоп машина! Николаич, ты?
А кто же! Ну?
Давай по-быстрому, мне мосты пройти надо!
Момент!
У борта задвигались, помогая возне рабочим матом, внизу на танкере лязгнул откинутый люк горловины: «Майнай шланг еще!»
Трави шланг! Ну! В машину насос!! На цистерне следи!
Собственно перекачка заняла восемь минут.
Отдать швартовы! Боцман палубу прибрать наследили тут!
Через полчаса следы преступления были стерты, смыты, скрыты. Танкер скрылся, продолжая свой путь. В цистерне плескалось десять тонн мазута.
Как человек военный, Мознаим привык единовременно решать только один вопрос. Товар был получен. Теперь вставала конкретная задача, кому и как сдать. За полцены нет проблем. Котельные города на голодном пайке, но с этих-то взятки гладки а вот коттеджи новых русских все на мазутных котлах, со скидкой они все возьмут, и транспорт свой найдут, для этих ребят препятствий нет, а считать копейку они очень даже умеют.
Он спустился вниз, с удовольствием понюхал цистерну, прислушался к содержимому и поехал домой спать.
«Заправиться вот так и к черр-ртовой матери отсюда» неконкретно подумал он в серой дреме, клюя носом в первом трамвае.
5
Унижение сравнением с «Белфастом» нет-нет да и давало себя знать. Вообще строевому командиру командовать музеем, что бы он ни говорил с высот опыта о покое и удобствах береговой жизни, все равно что любителю животных пылесосить чучело кота. В хорошего моряка вбит рефлекс: любую акваторию рассматривать как пространство для похода, боя и победы. Бутафория службы разъедает личность скепсисом и депрессией, для лечения которой существуют только два лекарства: выпить водки и не думать или изменить обстоятельства, ведущие к этой самой депрессии. Но если на водку не хватает зарплаты, а обстоятельства вяжут тебя по рукам и ногам, человек часто звереет без видимой причины хотя на самом деле причин полно, а повод годится любой.
В таком состоянии Ольховскому на глаза попался подкуренный Груня. Он бесконечно водил кисточкой по леерной стойке и бессмысленно хихикал.
Опять, сволочь! рявкнул Ольховский.
Никак нет, замедленно и очень ровно, как раздвижной штатив, вытянулся Груня и хихикнул.
Ольховский схватил его за шиворот и встряхнул. Груня послушно взболтнулся под рукой. Ольховский сошел с резьбы.
Есть у тебя хоть какая-то гордость за свой корабль? прорычал он, сознавая всю глупость и неуместность первых попавшихся трафаретных слов. Ты где служишь, животное?
Груня повел себя неадекватно. Он устал от службы, и радовался жизни только под дурью.