Край горы стерся, когда мавр предательски убил Ласаро Кодесаля, с того злосчастного дня никто его не видит, по мне, ту гору все равно что унесли за сотни миль, пожалуй, за развилку Канда и Падорнело, на дороге в Санабрию. Тот муж, что загородил дорогу Ласаро Кодесалю у Креста Чоско, не мерил расстояния – Боже, ну и трепку получил за свою глупость! Рогачам нужно быть осторожными, скромными, богобоязненными, нелегко носить с достоинством рога.
– Я иду своим ходом своей дорогой, отойди в сторону, не ищи драки.
Но тот не отошел и, ясное дело, вернулся домой побитый, связанный и опозоренный, хуже мартышки. Мончо Прегисас был с Ласаро Кодесалем на марокканской войне, но вернулся живой, хромой, с деревяшкой, но живой.
– Не знаю, что сталось с моей ногой, наверно, выбросили. По-моему, когда человеку отрезают ногу, ее должны вернуть, хорошо засоленную, чтоб осталась память.
У Мончо Прегисаса погибли две почтовые птички, самец и самочка, когда вез их по Красному морю; хесусито курадо – сонная и нежная птичка, годится только для любовных писем, а когда ее увозят с родных островов, умирает от тоски и катара.
Льет, не давая передохнуть ни земле, ни небу, уже больше двухсот дней и ночей, и лисица из Хейхо, старая, ревматическая лисица, которой, говорят, уже наскучило жить, вяло кашляет у входа в свою нору. Умел бы на арфе, как древние – теперь арф нету, – играл бы по вечерам, но не умею. Умел бы на банджо, как дон Брегимо Фараминьяс, убивал бы время на банджо, это всегда пригодится, но не умею. Могу на гаите, но гаита уместна вне дома, у подножия дуба, парни горланят, девушки ожидают, затаив дыхание, когда придет ночь с ее сладостными и мучительными загадками. Раз не умею на арфе и на банджо, а гаита не годится в помещении, провожу вечера в постели, пакостничая с кем попало, иногда один, чего не могу, так это сложиться вдвое и достать себя ртом, почти удается, но нет, под конец не выходит, возможно, и ни у кого не выходит, надо спросить. Бенисья очень шустрая, но никогда не устает, а это тоже раздражает. Бенисья отлично поджаривает фрукты, и соски у нее словно каштаны, приятно видеть ее с обнаженной грудью над сковородкой.
– Бенисья.
– Ну.
– Дай мне газету и стакан вина.
– Счас.
Лягушки из лагуны Антела гораздо древнее лягушек Галисии, Леона, Астурии, Португалии и Кастилии – такие прославленные в истории остались только в реках Вар и Тулурор в Провансе, в озере Балатон в Венгрии и в болотах Типперэри и Уотерфорд в Ирландии. Господь наш Иисус произошел от голубя и богоматери, лилии и девственного убора. От одной из лягушек лагуны Антела, по имени Лиорта, произошло девять семей, все родня: Марвисы, Села, Сегаде, Фараминьяс, Альбите, Бейра, Портомориско, Рекейхо и Лебосаны; коренное прозвище всего рода – Гухиндес, у всех один дух, и вместе они могучи.
На душе легче, когда видишь, как голая Бенисья наливает вино, а с неба льет на землю и на измученные, потухшие и встревоженные сердца.
– Лей вино через грудь.
– Неохота.
Мы, Гухиндесы, любим подраться во время паломничества – что тут дурного? – и плясать во двориках и на кладбищах, даже в обнимку, если представится случай. Я не умею играть ни на скрипке, ни на гармонике, ни на арфе, ни на банджо, только на гаите и то плохо. Гауденсио играет на аккордеоне в заведении Паррочи вальсы и пасодобли, иногда танго, чтобы развлечь клиентов; не хочет только одну мазурку «Малютка Марианна», играл ее лишь в 1936-м, из-за Афуто, и в 1940-м, из-за Фабиана Мингелы (Моучо) из семьи Каррупо. Больше никогда.
– И клиенты им были довольны?
– Думаю, да. Гауденсио всегда был очень покладист в соль-фа. Его сестра Адега, мать Бенисьи, тоже играет на аккордеоне, у нее – польки: «Фанфинетта», «Моя любовь» и «Париж, Париж».