Через несколько минут, когда макароны, пропитавшись жиром и ароматом, начнут шкворчать, блюдо можно подавать к столу.
К этому блюду, как, впрочем, и ко всякому, очень подойдет крахмальная скатерть и белая рубашка с галстуком.
Крахмальную скатерть Яков Ильич уже давно не доставал из комода, а белую рубашку с галстуком надевал только на выборы в поселковый Совет, на праздник Первое мая и в ноябре. В новогодний праздник не надевал.
В открытое окно входил ветер, приносил ветер с того берега запах варенья земляничного и горячих ватрушек с ванилью.
"Мария Степановна чай пьет", - подумал Яков Ильич и, еще подумав, вздохнул, а вздохнув, ощутил вонь бензина и грусть своего застоявшегося одиночества.
Макароны на сковороде принялись шкворчать. Яков Ильич положил себе порцию, пожалев, что Наташа опаздывает к праздничному столу, налил рюмочку и только принялся было, глядя в нее, вспоминать эпизоды из своей фронтовой жизни, как дверь отворилась.
В кухню вошел ободранный кот Василий, бродяга, драчун и с известной поры - философ.
- Эх... - загадочно сказал кот Василий.
- Все горюешь? Садись, поедим макароны по-флотски.
- Нынче праздник, - сказал кот Василий. - Называется воскресенье. Некоторые жители пироги пекут. Но что значит праздник для одинокого мужчины, который перестал сквернословить?
- Может, рюмочку выпьешь?
- Рюмочку введу, а насчет макарон - вы же знаете - перешел на грузинскую кухню.
- Отвыкай.
- Боюсь утратить воспоминания.
Кот Василий чокнулся с Яковом Ильичом. Выпил. Хлебцем занюхал. И уставился в окно, на тот берег, где жила кошка Матрена, принадлежавшая Марии Степановне Ситниковой, ухоженная, вальяжная, по натуре добрая, но лишенная смелости и воображения.
- Дура она, - сказал кот Василий. - Любил я кошку Матрену - любил! Но, увы, не умеет она быть красивой.
Яков Ильич подумал: "А ведь правду говорят - животное всегда похоже на своего хозяина. Вот и Мария Степановна - женщина очень хорошая, но красивой быть не умеет. Даже на заседание поселкового Совета приходит в каком-то нелепом жакете, похожем на старомодный мужской пиджак. И волосы, собранные на затылке в пучок, перевязывает шнурком от ботинка..." Яков Ильич положил себе следующую порцию макарон по-флотски. И себе и коту налил по следующей рюмочке и подумал: "Ну почему, почему не умеет она быть красивой?"
- А вы не обращали внимания на тот удивительный факт, что именно коты являются непременными участниками и атрибутом всякого чуда и волшебства? сказал кот Василий. - Вы когда-нибудь читали, что некий прекрасный принц был превращен злым волшебником в собаку?
- Не трогай собак, - возразил Яков Ильич. - Не касайся! - И он вспомнил фронтовые упряжки собак, которые вытаскивали раненую пехоту с поля сражения. Вспомнил, и у него защемило в носу.
- Я не касаюсь. Я, к вашему сведению, собак уважаю, - сказал кот Василий, слегка обидевшись. - Я даже дружу с некоторыми наиболее умными, которые не лают попусту из-под забора. Но у собак ограниченные возможности. Собаки слишком конкретны и слишком привязчивы, поэтому необъективны. Кот - существо ленивое, созерцательное, у него есть время поразмыслить.
- Я тебе сказал, не трогай собак, - снова возразил Яков Ильич, остро ощутив потребность в привязчивом и необъективном существе. - Я, может быть, собаку себе заведу.
Кот насупился, поворчал немного о людях, не обладающих культурой спора и умением вести беседу.
- Я думаю, что вскоре вы обзаведетесь кошкой, - сказал он с грустной гримасой.
- Хватит! У меня уже была кошка!
- Простите, а куда вы денете Матрену? - В голосе кота явственно прослушивалось ехидство.
- При чем тут Матрена? Ты Матрену не трожь! Не трожь Матрену!
- Я думаю, - ответил кот Василий уклончиво, - что это прекрасное праздничное блюдо вы едите последний раз.