Коллектив авторов - Плавучий мост. Журнал поэзии. 1/2020 стр 7.

   Вновь запевает ранняя птица
   и распускается роза,
   и ты ощущаешь себя
   заодно с рассветом
   Похоже, создателю ты еще нужен,
   и пока не исполнил
   всех своих обязательств,
   если он каждое утро,
   свой резец вложив тебе в руку,
   как всегда, говорит: «Давай!»

Сожженный германский город.
Безлюдный,
безмолвный,
и я в нем,
почтовый голубь
c посланием,
которое некому передать

Виталию Штемпелю

Наше счастье, что мы 
не сыны палачей,
что мы из семьи убитых,
оклеветанных и забытых,
что не надо нам опускать очей,
повстречавши однажды
потомков жертв,
у которых в груди
словно кратер отверст

Нам с тобой повезло. С тем везеньем живем.
Только нашей заслуги нисколько нет в том,
как на них, «невезучих»,  той самой вины,
в ад превращающей дни и сны

О памяти мертвородящий голем,
копилка с прожорливым дном!
Грохнуть бы оземь,
и дело с концом!

Да только она не бьется

Юлии Покровской

Один честный поэт признался,
звуки немецкой речи
у него вызывают
металлический привкус во рту.
О незлопамятный русский слух,
и я не раз замечал,
мое имя
приводит тебя в смущенье.
Надо бы взять псевдоним,
да теперь уже поздно,
тогда молодым
я не знал,
что не только опыт
правит людским сознаньем.
Гораздо родней миражи;
достаточно чарки водки 
и уже из дали доносится
эхо татарских копыт.

За пустырями прозрачнеют дали,
снег прекращается, словно подняли
белую штору большого окна,
полдень всплывает, будто со дна
света бездонного все теперь в мире
будет иначе, к нам из Сибири
бабушку вдруг насовсем отпустили,
в спальный вагон ей плацкарту купили,
белые простыни, проводница,
шумных попутчиков добрые лица,
снабженец, геолог и даже мент
Его не коробит ее акцент.
Чай в подстаканниках с видом Кремля.
Та же дорога. Та же земля.

А.Ренанскому

   Лукавый жрец,
   на все руки шельмец,
   лжец-летописец сходит с ума

И тогда История берется за дело сама,
и начинается страшная кутерьма,
и тут не до правды уже, не до лжи,
слова, как ножи.

Но вот чей-то голос
иное, чем все, говорит,
одуматься просит, зовет врача,
находит правильные слова

Вон и шапка уже на воре не горит,
а у пальто с чужого плеча
подрезаны рукава.

Сколько их было,
вернувшихся
с фронта и Соловков,
выживших, но загнувшихся
уже через пару годков.
Кто их помнил в победной драме
под литавры и барабаны,
их, не разгуливавших с рукавами,
засунутыми в карманы.

В 1973 году я бродил по Восточному Берлину
в компании с художницей.
Куда б мы ни шли,
упирались в Стену,
или она сама
вставала у нас на пути,
Меня поражала
ее жестокая обыденность.
Мою спутницу занимало другое.
«Ах, какая она некрасивая!» 
причитала художница, 
«ну зачем этот серый унылый бетон,
рядом с ним все мертвеет
и предсмертный крик в ночи
должен быть прекрасным,
и он тоже»

У входа
в «Мемориальный центр жертвам войны»
носится мальчишка
с игрушечным пистолетом,
палит в прохожих холостыми хлопками.
Дедушка-ветеран глядит на него умиленно,
просит: «Петька, побереги патроны,
а то ведь опять не хватит до конца прогулки!»

На плите закипает вода для кофе.
Я жду.
Минуты, часы стояния.
В очереди у кассы.
На перроне вокзала.
В ожиданьи загрузки компьютера.

Вынужденное безделие,
когда вдруг задумываешься о том,
о чем только и нужно думать,
но в суете забываешь
и вот вспоминаешь
Миг надежды, что запах кофе
все сразу тебе объяснит.