Последней шла Синицына, несла еще одну сумку, маленькую сумочку и толстый рулон зеленой бумаги, который держала бережно, боясь помять. Спустившись на несколько ступенек, Синицына сказала:
- А насчет цены я не знаю, право... В прошлом году за такую же примерно работу я заплатила пятнадцать рублей.
- Вы прошлый год с нонешним не равняйте, Лида Александровна! - крикнула Вера снизу.
- Я не равняю, просто сказала, как платила в прошлом году. Но вам тоже спорить не резонно: вы же работы не видели.
- Конечно, конечно, - сказала Зойка рассудительно. - Надо посмотреть, а потом уж договариваться. Чудная ты, Верка...
- А сын у вас черненький. В отца, наверно? - крикнула Вера.
- В отца, - сказала Синицына.
- Ага, я и гляжу, вы светленькие, а он - черненький-черненький!
Возле "Гастронома" на стоянке взяли такси, Синицына села с шофером, остальные сзади, Вера к окошку, вещи положили в багажник, поехали.
День был ясный, теплый, середина июня, на сквере цвела зелень, народу повсюду было полно, как бывает в субботу в эти часы: и на троллейбусной остановке, мимо которой проехали, и у входа в продовольственный, и возле табачного киоска, у старика Моисеича. Вера радостно, во все глаза глядела через стекло, как бы узнавая свой тысячи раз виденный и знакомый до последнего окошка, до кирпичика район заново, и сообщила:
- А у Моисеича-то какой хвост, гляди-ка! Во мужиков наставилось! И за мороженым, у Клавки... А вон мой клиент идет! Пятьдесят восемь десять! Вон, вон, вон! - закричала она вдруг так азартно, что Синицына вздрогнула и обернулась, а шофер матюкнулся тихо. - Лида Александровна, гляди, вон мой клиент идет! С портфелем, с портфелем - вон, вон, вон! Пятьдесят восемь десять! Очень хороший человек. Всегда сам приходит, а жена редко когда придет. Жена у него тоже симпатичная женщина, я ее знаю. Она здесь, у Сокола, в институте работает...
Выехали на Ленинградский проспект, Вера продолжала болтать. Настроение у нее было прекрасное, она как будто забыла о вчерашних невзгодах, рыданьях из-за одеяла, о необходимости платить шесть рублей ни за что ни про что и о том, что вместо отдыха ей предстоит целые сутки работать; ей казалось, что она едет гулять на дачу, в лес, где поют птицы, а завтра вечером к ней придет Николай. О чем бы она ни говорила, о чем ни думала, она помнила одно: завтра придет Николай.
У Беговой свернули направо, поехали через мост, мимо Ваганьковского кладбища, и Вера вспомнила, что тут у нее тетка лежит, царство ей небесное, надо бы навестить, цветочков принести, а то с прошлого лета не была. На Красной Пресне сносили старые дома. Некоторые просто жгли, как жгут весной мусор. С правой стороны черными плоскими кучами лежали кострища, кое-где еще дымившиеся, а за этой полосой пепелищ, шагах в двухстах от дороги, возвышались новые блочные дома в пять этажей.
- Отмучились наконец, - сказала Зойка.
- А мне жаль эти домики. Все-таки старая Москва, к тому же историческая: Красная Пресня, - сказала Синицына. - И так их безжалостно жгут...
- И правильно! Чего их жалеть, клоповники эти? - с неожиданной злобой сказал шофер. - Там люди друг на дружке жили, по десять человек на семи" метрах. Нужна им ваша история! По крайности жилье человеческое получат.
Синицына поглядела в окно, помолчала.
- Но эти новые дома тоже, знаете, не украшение, - сказала она. Довольно уродливы. И без лифтов.
- А шут с ними, давай без лифта, - сказал шофер. - Народ рабочий, небалованный, мы и пешком походим.
- Конечно! - сказала Зойка. - Мы вон какой год пишем, чтоб наши бараки снесли...
- А чего? Мне наши бараки нравятся, - сказала Вера. - У нас очень хорошие бараки. Во-первых, у нас тепло. Во-вторых, зелень кругом, никакой дачи не нужно, верно, Миш? - Она толкнула Мишку плечом и захохотала.
Зойка махнула рукой.
- Да ну, болтай...