Конечно, может быть, генерал очень преувеличивал царствовавшее в военных школах тридцатых годов растление, или, по крайней мере, дурное мнение о корпусах принадлежало ему единолично? Но генерал ручался, что "не один он так думает, и перечислил несколько лиц из важных государственных особ, недовольных общественным в то время воспитанием".
Это "святое недовольство" и породило мысль о достославном институте, о котором на сей раз получаем возможность узнать кое-что настоящее.
ГЛАВА ПЯТАЯ
"Шестеро из важных лиц - отцы детей, размышляя об образовании своих сыновей, положили учредить особый институт домашний.
Из "важных лиц", единомысленных и дружественных Копцевичу, в записках Исмайлова упоминается один только обер-прокурор синода князь Пётр Сергеевич Мещерский, родитель издателя "Гражданина". (Прим автора.)
С общего совета составили проект; наняли прекрасный дом; пригласили отличных учителей; на содержание института определили по 5000 руб. ассигнациями в год с каждого воспитанника; главный надзор за ходом учения и образом жизни воспитанников и вообще всю дирекцию института приняли на себя непосредственно, и по очереди каждый из нас в свою неделю должен был посещать институт раз или два в день, непременно требовал отчёта в успехах и поведении учеников: просматривать лекции преподавателей и давать приказы, направляя всё к общей цели заведения. Постоянный надзор вверили одному особому гувернёру и сверх того всякому воспитаннику дан был свой дядька и свой прислужник, через которых родители тоже могли наблюдать за своими детьми" (Терпигорев где-то рассказывает, как таковых дядек самих секли).
Словом, устроили "институт", какой прилично людям благорожденным, чтобы уберечь детей и от "Сеничкина яда", и от строгостей казённых заведений, где тогда благополучно секли... В великосветском особом институте всё неудобное было устранено, и Русь должна была получить образцовый рассадник образцового же чисто русского, но притом самого высокого воспитания. Министерство просвещения не должно было до этого института пальцем дотронуться, чтобы ничего не испортить и не сбить дела опять на какой-нибудь чужеземный манер. А так как всё это дело затеяли "шесть сановников", которые пустяками заниматься не станут, то к ним никто не придирался и в великое дело их не вступался. Они учреждали свой институт на полной свободе от "министерских фантазий", и могли за один приём осуществить свои собственные родительские фантазии, и тут же, что называется, "заострить спицу" учебному ведомству.
Это и была задача: пусть и правительство, и общество - пусть все увидят, как криво и противонародно ведёт образовательное дело ведомство просвещения и как надо воспитывать, чтобы из мальчика вышел "истинно русский человек".
Какой-то шутник острил, будто "для этого надо послать его (т. е. русского) к немцу, по примеру братьев Аксаковых"; но это ещё шутка весёлая; а над институтом шести государственных мужей стряслась такая шутка, что вместо "истинно русских" людей из здешних воспитанников были приготовлены люди, которые, вероятно, теперь и не признаются к своей alma mater {мать-кормилица (лат.)}.
"Институт пошёл было хорошо, говорил генерал Копцевич, но только одна мать, которая имела двух сыновей в заведении, с женскою слабостью покровительствовала одному французу и, вопреки нашим и своего супруга убеждениям, успела втереть своего протеже в гувернёры. Француз-некресть, питомец революции, ловкий, красивый и образованный, повёл детей на свой манер". Все "шесть государственных мужей", дежуривших поочерёдно, между которыми находился и муж сильной покровительницы французского ферлакура, ничего не могли сделать с этим супостатом. Что они ни придумывали против него своим серьёзным и опытным государственным умом, "сильная дама" всё решительно легкомысленно разрушала.