Всего за 339 руб. Купить полную версию
«Среднеазиатской темной ночью»
Среднеазиатской темной ночью
по пути на озеро Балхаш
посмотри на звездные отточья
и запомни сказочный пейзаж.
Там, покуда чайник закипает
на чугунной газовой плите,
пусть лукавый диктор загибает
об ударном в общем-то труде.
Про гектары хлопка в Казахстане
там и не валялся конь гнедой,
юные валялись дарованья
на кровати рядышком одной.
Вы их накормите и оденьте
в казахстанский хлопок, в белый лен,
разбудите в городе Чимкенте
под распевы уличных ворон.
Как же хорошо, глаза продравши,
помолчать на фоне трескотни
о великом в общем-то пейзаже
хлещущей по полю бороны.
«В любви ему тревожно объяснилась»
В любви ему тревожно объяснилась
и лбом уткнулась в острое плечо,
но только одинокую унылость
почувствовала сердцем горячо.
Я вышла в вечер с длинными огнями
от мокрых фонарей в конце дождя
и поняла, все кончено меж нами,
вдоль опустевшей улицы бредя.
Сырую тряпку отжимали тучи,
сверчок звенел на сломанном шестке,
и каждый звук мучительно трескуче
такою болью отдавал в виске.
Полет
Все станции назад сосчитаны в уме,
все белые слоны и кольца на березах.
Вдоль теплотрассных труб, проложенных в земле,
навытяжку встает знакомый перекресток.
Здесь был когда-то лес, теперь здесь перевес
асфальтного шоссе с домами из бетона,
что поездом стоят без перемены мест,
занявши круговую оборону.
Здесь жили-были мы, великие числом,
здесь можно отыскать бетонную траншею,
где школьниками мы снесли металлолом,
где смастерил сосед нам из бумаги змея.
Бумажный змей летел в седые небеса
над грязным пустырем и лысым косогором,
над магазином «Мясо, колбаса»,
над детскою площадкой с мухомором.
Когда я возвращусь, профессор всех наук,
пересеку пустырь, пройдусь до старой школы
плевать, что тридцать лет все было недосуг
приехать в городок бездумный и веселый.
Все так же хорошо летит воздушный змей
с фанерным костяком и длинною веревкой
в седые небеса все выше и смелей,
что достигается бессменной тренировкой.
И явное опять покрыто тайной тьмы,
и средь небесной ямы дух перехватило.
И воскресаем мы, ребята с магалы,
и смешанный тот лес встает, как из могилы.
И смешанный тот лес живая пантомима
навстречу машет нам обрывками листвы.
«Душа моя, пойдем со мной»
Памяти В.Ковенацкого
Душа моя, пойдем со мной
туда, где воздух заплеснелый
так упоителен весной
в апреле за метелью белой.
Когда мы жили на земле
в краю воскресных огородов,
бродили там навеселе
среди таких же сумасбродов.
Зима была нам недлинна,
снег отходил уже в апреле,
и коротка была весна,
пора туманного похмалья.
Навоз и сено в три скирды
там у рачитого соседа,
попьешь колодезной воды,
гуляй, каникульное лето.
Однажды забрела я в дом,
в котором жил забавный житель
на пару со своим котом.
Опишем странную обитель:
стол, стул, кровать возле окна
с горбатым согнутым торшером,
горящим среди бела дня
спиной к затянутым портьерам.
Из серых досок книжный шкаф
в углу казался грубоватым.
Хозяин подал чай из трав,
обвел всю обстановку взглядом:
«Второго стула в доме нет!»
сказал и сел на край кровати,
достал коробку сигарет,
мурчащего кота погладил.
Мы пили с ним из кружек чай
с какой-то лабудою дикой,
и тут как будто невзначай
он с полки снял смешную книгу.
Машинописные листы
в зеленом твердом переплете.
Он посмотрел из темноты:
«Ну вот, сказал, потом прочтете.»
Мы говорили о делах
и о природе говорили,
о летнем поле в ковылях,
его животворящей силе.
Обычный легкий разговор
летал в той комнате приятно.
Я вышла в сумерках во двор,
брела дорогою обратно.
Та книжица на сто страниц
стихов как это оказалось
поведала про много лиц
и в тот же вечер прочиталась.
Стихов в ней нету проходных,
в ней отразилась вся эпоха
в веселых строчках озорных,
скупых от выдоха до вдоха.
Средь современников чужак,
вот так и должен жить писатель,
бродить в некошеных полях,
веселый травник, собиратель
людей, пейзажей, света, тьмы,
росы на башмаках и пыли
всего, чем жили в мире мы,
когда на этом свете жили.