Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Молодая трава ставит галочки каждому прожитому дню стойкими зелёными чернилами. Они не расплываются даже от слезящихся росой глаз вечерних зорь. Но с каждым часом всё увереннее и жёстче, и мрачнее, увы. Напоенные печалью разочарований, как велит того обретение опытности, они уж не так хороши, но намного более стойки, супротив себя, в минувшем едва дне.
Теряя строгость форм, зарастает лес, скрывая ото всех, каков он. Преграждая путь всё настойчивее, не даёт ни ступить, не видеть, что там. Где уронит с намерением ветку поперёк дороги, а когда и крикнет птицей:
Эй ты, стой! Дальше не ходи! да и шумнёт чем, на всю округу, громко.
И от того остаётся лишь гадать, где причина этого звука: то ли лось стукнул обо что, то ли дятел, или просто обломилась чья-то жизнь.
Всего лишь?!..
Обычное дело.
Частное бытие требует уединения, счастья, того, что вдали от пересказа и стороннего странниго3 мнения.
Делая тайну из общедоступного, но непонятного, скрывает и прочее, порочное, прочно связанное с непростительно схожим, приземлённым собственным. Выходит по всему, что прилична тихая, из уважения, поступь и скромные, из любви к себе, взоры.
Нарочен ли чрезмерный душный дух цветов? Душит. Чем прозрачнее солнце, тем гуще их аромат, слышнее, гонит явственнее вон, ибо пора цветения, она не для всех. Но и созерцание, как причастность тоже даётся не каждому
Борешься ли в любви. Ещё как. И рыдаешь, и стремишься прекратить эту муку, и рвёшь себя, как лист бумаги, надвое, где справа всё то, что плохо, а слева единственное:"Я не могу без тебя!"
Если Любовь, то теряешься раз и навсегда. Но не где-то там, на задворках чужого снисхождения, а в горсти того, кого любишь. Возишься там божьей коровкой, думаешь себе чего-то там, смеёшься щекотно, просто ото того, что он твоя половинка, если она твоя
Дед, отломи мне половину яблока!
А вторую куда?
Ну, не знаю
Разве возможно отделить часть яблока без боли, без того, чтобы не разорвать, не изранить? Бери-ка лучше целое или не трожь. Пусть ждёт своего часа.
Жалко тебе, что ли?
Не говори ерунды, слушай лучше, кто тебе ещё так вот как я , скажет. Сурово перебивает меня дед и продолжает о своём. Рыбы вон, и те рады друг дружке, надувают эти, как их, шарики воздушных пузырей.
Ну, что ж , теперь и рыбы не есть? подзадориваю я деда и тот замолкает, расстроенный. Мне делается стыдно и я, как это бывало в детстве, прислоняюсь к нему тесно и шепчу, в большое, покрытое жёсткой щетиной ухо:
Так какого такого часа мне ждать, деда? тот морщится растрогано, и, чтобы скрыть старческую слезливость, ответствует раздельно и строго:
Тогда, когда ты не захочешь никому причинять боли просто так, ради себя.
Звёздные часы
На закате облако кровоточило по краям. На это было так больно смотреть, что день крепко зажмурился и наступила ночь.
Какое красивое небо
Да уж
Пролилась вода из ковшика-то.
Из какого Ты что, выпил?! Я же просила! Нам всю ночь работать!
Не пил я. Гляди, видишь Большая медведица, вон те семь звёзд.
Вижу.
И ковш перевёрнут вверх дном!
Ну и что? Разве то не всегда так?
Нет, только весной. Он переворачивается и выливает всю звёздную воду на землю. От того-то приключаются дожди, что размывают снег.
Мы стоим во дворе типографии, я зам редактора газеты, Генка ответственный за один из её отделов, и мы «сто лет», как друзья, поэтому кто есть кто не имеет никакого значения. По всем канонам, я давно должна быть дома, возиться с сыном, жаловаться домашним на жизнь и готовить что-то вкусное к завтрашнему дню рождения. Но в самом деле Вышло так, как вышло.
С самого утра работа не заладилась. Для того, чтобы можно было сдать номер, не хватало приличной части из обещанных к сроку материалов. Конечно, в запасе кое-что было, но, как перца, не хватало чего-то живого, выдающегося, такого, что цепляет, словно заусенец и мешает спокойно жить.
Когда номер уже можно было отдавать в печать, оказалось, что наша типография внезапно занемогла и нужно срочно искать ей замену, на время, только чтобы напечатать тираж.
Место на удивление скоро нашлось, с одним, впрочем, условием, что собирать газету, складывая из полос так, чтобы совпадали страницы и сгибать их после, придётся вручную. За ненадобностью, волшебного слова «фальцовка» в этой типографии не ведали, листочки с объявлениями обыкновенно разносили по почтовым ящикам в неизменном виде.