Я смотрел на бабочек и понимал, что отныне нет мне никакой жизни, если я не соберу такой же коллекции. Что привлекло меня: красота ли этих бабочек, предощущение ли азарта ловли или зараза чужого вдохновения? Скорей всего и то, и другое, и третье, а главное - коренящееся в каждом человеке стремление к совершенству и завершенности; бессильное пересоздать внутрен-нее существо человека, оно ищет свою форму в чем-либо внешнем. Коллекционирование - это фокус, в котором собирает себя распыленная личность.
Хозяин бабочек, почуяв мою "затронутость", стал увлеченно рассказывать о своих сокровищах. Это вот уральский махаон - у бабочки были ярко-желтые, изящно и остро удлиненные книзу крылышки с темным, колечками, бордюром. А это белый махаон, он еще крупнее, чем уральский, но ценится меньше. Вот "траурница",- название говорило само за себя,- темно-коричневые бархатные крылья бабочки были обведены двойной каймой - белым с черным. Эти вот пестренькие - сестры: одну именуют аванесе-це, другую аванесе-таланте. Вот мраморница, ее крылышки покрыты мрамористым разводом. Эти, в мелких точечках, большая пестрая и малая пестрая, они бывают и оранжевыми и фиолетовыми. Желтенькая - лимонница, беленькая с черным - капустница. Вот эта, будто углем натертая, большая черная, а эта малая черная. Я слушал, и каждое название намертво запечатлялось в мозгу.
Покончив с дневными бабочками, хозяйский сын перешел к ночным, занимавшим вторую коробку.
- Видишь, надкрылья у них серые, окрашены только нижние крылышки. Когда они садятся на ствол дерева, то складываются конвертиком, так что их нипочем не отличишь от коры. Вот розовый бражник, вот - голубой, а вот молочайный, вон какой здоровый! А вот самая главная...- Он достал из стола папиросную коробку, медленно открыл.- "Мертвая голова",- произнес он таинственно и значительно.- Видишь череп и кости?
Я смотрел на огромного ночного летуна с черным распахом верхних крыльев и нежной желтизной округлых нижних крылышек, с вощаным толстеньким телом и готов был увидеть не только череп и кости, но и целое кладбище...
На следующее утро я с помощью мамы наладил сачок,- покупные сачки, по презрительно-му замечанию хозяйского сына, годились только гусениц ловить,и началась та изнурительная, слепая, запаренная, неистовая жизнь, в которой я сжег, сам едва не сгорев, саратовское лето. Если даже слить воедино, в одну привязанность, все мои иркутские кумиры: цветы, Тенненбау-ма, Аню, Зинаиду Львовну, датчан, церковные купола,- то бабочки и тогда перевесят их.
Я смутно помню Волгу и песчаные острова, куда мы ездили купаться, помню лишь низенькие кусты шиповника, где трепыхались желтые платьица лимонниц да пестрый наряд больших и малых оранжевых. Я почти забыл улицу, на которой мы жили, она представляется мне в мелькании сачка, которым я пытаюсь накрыть капустницу. Но я отлично помню все девять остановок, так называли в Саратове девять дачных поселков, связанных с городом и друг с другом одноколейной линией пригородного трамвая: там приобрел я лучшие свои экземпляры дневных и ночных бабочек. В городе и на реке водились лишь самые простенькие представительницы этого летучего племени.
Вначале мы отваживались ездить лишь до пятой остановки. Трамваи ходили редко и нерегулярно, чем дальше остановка, тем хуже было сообщение. Порой что-то портилось, и трамваи на долгие часы замирали на путях. Каждая поездка грозила опасностью не вернуться в тот же день в город. И все же мы подавались все дальше - слишком уж скудной добычей дарили меня первые, перенаселенные остановки, слишком заманчивым казалось то, что ждало впереди.
Наша отвага была вознаграждена.