Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Если тринадцатилетний мальчик Красавин говорит, что "глубоко постыдная черта, когда человек всем лезет на шею от радости", читатель вправе усомниться в бытии такого мальчика. Если мальчик заявляет: "Я их бью, а они меня обожают" и характеризует товарища: "Предался мне рабски, исполняет малейшие мои повеления, слушает меня как бога",- читатель видит, что это не мальчик, а Тамерлан или, по меньшей мере, околоточный надзиратель.
Когда четырнадцатилетняя девочка говорит: "Я хочу, чтоб меня кто-нибудь истерзал", "хочу зажечь дом", "хочу себя разрушить", "убью кого-нибудь",- читатель видит, что это правдоподобно, хотя и болезненно.
Но когда девочка эта рассказывает, как "жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене гвоздями", и добавляет: "Это хорошо. Я иногда думаю, что сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть",- здесь читатель видит, что девочку оклеветали: она не говорила, не могла сказать такой отвратительной гнусности. Тут, на горе наше, есть правда, но это правда Салтычихи, Аракчеева, тюремных смотрителей, а не правда четырнадцатилетней девочки.
И когда на вопрос этой оклеветанной девочки: "Правда ли, что жиды на пасху детей крадут и режут?" - благочестивый Алеша Карамазов отвечает: "Не знаю",- читатель понимает, что Алеша не мог так ответить; Алеша не может "не знать"; он - таков, каким написан,- просто не верит в эту позорную легенду, органически не может верить в нее, хотя и Карамазов.
Если же читателю будет доказано, что Алеша в юности действительно "не знал", пьют ли евреи кровь христиан, тогда читатель скажет, что Алеша вовсе не "скромный герой", как его рекомендовал автор, а весьма заметная величина, жив до сего дня и подвизается на поприще цинизма под псевдонимом "В. Розанов".
Всматриваясь в словоблудие Ивана Карамазова, читатель видит, что это Обломов, принявший нигилизм ради удобств плоти и по лени, и что его неприятие мира" - просто словесный бунт лентяя, а его утверждение, что человек - "дикое и злое животное",- дрянные слова злого человека.
Читатель видит также, что Иванове трактирное рассуждение о "ребеночке" - величайшая ложь и противное лицемерие, тотчас же обнаженное самим нигилистом в словах:
"Я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних".
Ближний - это и есть ребенок, человек, который завтра унаследует после нас все доброе и злое, совершенное нами на земле, а если Иван не понимает, как можно любить его,- значит, все, что он говорит о жалости к "ребеночку".- сентиментальная ложь.
"Весь мир познания не стоит слёзок ребеночка",- говорит нигилист, но читатель знает, что это - тоже ложь. Познание есть деяние, направленное к уничтожению горьких слез и мучений человека, стремление к победе над страшным горем русской земли. Вообще, читая книги Достоевского, читатель может корректировать мысли его героев, отчего они значительно выигрывают в красоте, глубине и в человечности.
Когда же человеку показывают образы Достоевского со сиены, да еще в исключительно талантливом исполнении,- игра артистов, усиливая талант Достоевского, придает его образам особенную значительность и большую законченность.
Сцена переносит зрителя из области мысли, свободно допускающей спор. в область внушения, гипноза, в темную область эмоций и чувств, да еще особенных, "карамазовских", злорадно подчеркнутых и сгущенных.- на сцене зритель видит человека, созданного Достоевским по образу и подобию "дикого и злого животного".
Но человек - не таков, я знаю.
И вот, находя, что вся деятельность Достоевского-художника является гениальным обобщением отрицательных признаков и свойств национального русского характера, я уверен, что образы его на сцене театра, подчеркнутые игрою артистов, приобретают убедительность н завершенность большую, чем на страницах книг.