"
"А где же Ибрагим?" - внезапно шепотом, как давеча Шина, вопросил он.
Шина дико оглянулся и, почему-то захромав, иноходью застремился на балкон.
А Ибрагим тем временем спал. Ибрагим спал, и Ибрагиму снился Машка. Машка свалился с памятника Чугунного Вождя и ушиб себе морду. Ибрагим посмотрел на Машку и не смог удержаться от смеха. Вместо Машки на него глядел бессмысленный полусостав - торс энд фэйс, где вместо фэйса был какой-то корнеплод. Полусостав задвигал челюстями и, обращаясь в смутный результат, сообщил:
"Смотри, Ибрагим, смотри - Первое мая!"
Ибрагим посмотрел на улицу и увидел Первое мая. Солнце было красное. Небо синее. Трава зеленая. И народ шел по улице чистый, умытый, желтый от солнца. Где-то неподалеку клубились звуки оркестра, на стенах домов волновались пунцовые флаги и в душном вечернем воздухе радостно летали белые помойные голуби.
"Смотрите! - сказал Ибрагим и от смеха чуть не свалился с балкона. Смотрите - Броня!"
По улице, по проезжей части, ехала платформа, влекомая грузовиком. Однако, даже этот могучий в обычном измерении рабочий автокар выглядел почти что насекомым на фоне статуи, возвышавшейся на платформе.
"Гекатомба", - сказал Ибрагим.
Вероятно, это была приблизительная трудовая мать, судя по конусообразным жестяным доспехам на уровне груди и суровому мужскому лицу, отливавшему свинцовым загаром. На одной руке у нее сидел угрюмый железобетонный бэбик, этакое бронедитя, другая же полукругом, изображавшим, по всей видимости, застывший порыв, тянулась ввысь, как будто обнимая небо крепкою рукою.
"Смотрите - Броня", - удивленно прошептал Ибрагим.
За платформой и вправду шагал - взгляд с тухлецой, ухмылка с долей уксуса - Броневицкий. А шагал Броневицкий какой-то грустный, и на спине его был виден грязный отпечаток кирзовой ноги.
"Эй, Броня! - крикнул Ибрагим. - Зашел бы на чаек, а?"
И добавил еще что-то такое, что-то типа: с старым другом Броневицким чаем питем вместем будем. На что Броневицкий в ответ неожиданно грустно сказал, что с таким другом, как ты, чаем питем только собакам, так что Ибрагим даже растерялся. А Броневицкий - он еще затем что-то добавил, вытянув руку в сторону железного горизонта - что именно, Ибрагим не расслышал, но, повернувшись, он увидал картину невероятную.
На горизонте, всхрапывая и приседая на задние лапы, пятился и исчезал уже в ржавеющих лучах закатного солнца осанистый, великолепный красавец тираннозавр. А наступали на него, пригнувшись, как солдаты под обстрелом, цепи каких-то фантастических кентов. Даже отсюда можно было разобрать, что были они без всяких отличительных примет, а просто спереди и сзади была сплошная спина.
Мгновение - и и тех, и других, словно их не бывало, поглотила бесконечная ночь.
"М-да-а..." - упавшим голосом протянул Машка.
"М-да", - согласился Шина.
Они стояли, стараясь не глядеть друг на друга.
"Вы как хотите, - сказал после паузы Машка, - а я на чердак. Попробую смыться".
"А я, - промолвил Шина, - я чувствую, что мне придется расстаться с девственностью. Вы как хотите, а я сдаюсь. Прикинусь невинным куском протоплазмы".
"А меня, разумеется, выдашь за генералиста данной конструкции?" мрачно усмехнулся Машка.
"Ребята, ну, ребята", - умоляюще проговорила Фанни.
"А вот Фаничку, - с покривившейся, рыдающей физиономией выдавил Шина, я тебе не оставлю. Я забираю ее с собою в тюрьму. Она мне будет нужнее".
"Э, старина, полегче! - закричал Машка, вырывая Фанни из Шининых объятий. - Я не посягаю на твои права, но должен же я помнить о своих обязанностях!"
"Ребята, ну, ребята! - едва не плакала Фанни. - Ребята, простите меня, я же пошутила! Да, пошутила, там никого нет! Нет никого!.."
В комнате воцарилась тишина. Новиков хихикнул.
"Что случилось? - спросил Малина, входя в дверь.