Ведь это все равно, что вы наблюдаете, пусть из-за стекла, но своими глазами наблюдаете многочасовую операцию, которую проделывает хирург над вашим близким, и вдруг узнаете, что больной умер еще до операции и его оперировали только потому, что по плану было намечено его оперировать и были отпущены соответствующие средства для операции, которые необходимо было использовать, и что вас особенно поражает, -- наркоза не пожалели на вашего бедного покойника, наркоза! Именно этот наркоз, как последняя капля, словно его отчасти впрыснули и вам под кожу, повергает вас в тихий благоговейный трепет...
Но тут поток моих размышлений был прерван бормотанием дяди Сандро. Мы уже спускались по мраморной лестнице.
-- Чтоб тебя столько раз имели чегемские ослы, -- бормотал он, -сколько ты мне поможешь своими телефонами.
Слова его, как всегда, возвратили меня к здоровому чувству действительности. При всей странности предложенного им уравнения, при всей сложности равновесия между активностью чегемских ослов и качеством предлагаемой помощи в его словах не было ни малейшего оттенка мистики.
Спустившись с лестницы, я снова взглянул на администратора за стеклянным колпаком. Он сидел, опустив голову, чем-то похожий на зародыш человека во чреве или фантастический стебель с опущенным завитком верхушки. Казалось, сидя в своем парничке, он тщательно прислушивается к своему произрастанию.
Все же дядя Сандро, постучав по стекольцу, заставил его обратить внимание на наш уход и, кивком попрощавшись, одновременно поблагодарил за то, что он без всяких хлопот пропустил нас в здание. Кивок был несколько преувеличен в счет, как я думаю, будущих надобностей в этом здании.
-- Так как же вы тут скакали на лошади? -- спросил я, когда мы вышли из особняка и пошли по тихому переулочку, обсаженному лавровыми деревьями.
-- Чтобы спокойно все рассказать, -- лукаво проговорил дядя Сандро, притрагиваясь к усам, -- мы должны где-нибудь посидеть за маленьким скромным столом.
-- Идет, -- сказал я и решил по дороге зайти в редакцию и придумать какой-нибудь повод, чтобы посидеть с дядей Сандро в каком-нибудь уютном закутке, которых, кстати, все меньше и меньше остается в наших краях.
Мы свернули на улицу, ведущую прямо к морю. В последнюю минуту, сворачивая с переулка, дядя Сандро протянул руку и сорвал несколько лавровых листьев. Он растер их в ладони и понюхал. Казалось, он прочищал и готовил к застолью органы обоняния.
-- Вот это правительство, -- отряхнув ладони, вдруг проговорил он своим привычным тоном человека, который перепробовал все на свете правительства и готов пробовать еще, -- тоже не всегда правильно поступает.
-- А что? -- спросил я.
-- Перестали брать у населения лавровый лист. У меня килограмм двести есть, никак не могу пристроить...
-- А при чем правительство? -- спросил я, догадываясь, о чем он говорил в кабинете этого великолепного мурлыки с лисьей сединой.
-- С турками договорились. Теперь они у них покупают лавровый лист...
Между прочим, эту версию я много раз слышал, опровергнуть ее хотя бы в местной печати по принятым у нас нормам невозможно, потому что признать слухи существующими -- это отчасти признать их существенность, а признать их существенность -- это значит хотя бы отчасти признать их правдивость. Получается заколдованный круг. Бюрократия, защищая себя, прикрывает все, что можно прикрыть, в том числе и собственные глаза.
-- Кто вам сказал? -- спросил я на всякий случай.
-- Люди говорят... Да, видно, так оно и есть. Раньше каждый год можно было сдавать государству и деньги за это получать. Теперь не берут. А зачем у турок покупать, когда свой лист некуда деть. Хочу написать Хрущиту... Как ты думаешь, письмо не перехватят?
-- Кто, -- не понял я, -- турки?
-- Да зачем турки? Наши!
-- Да зачем им перехватывать?
-- Чтобы недовольство не показать... Но если в Сочи опустить, говорят, доходит. Или через знакомых летчиков, те в Москве бросают в ящик...
-- Право же, не знаю, -- сказал я, слегка запутавшись в его нелегальных вариантах связи с Москвой. Мы договорились, что он будет ждать меня возле редакции, пока я не выйду.