Было совершенно неясно, почему гниение копыт козлотура (или перевозка козлотуров с гниющими копытами) могут вызвать среди населения хотя бы отдельные вспышки недовольства.
Сколько я ни просил его показать текст этого постановления, он наотрез отказался.
-- Что ты, -- отвечал он, -- у нас гектографом отпечатано сто экземпляров... Будем рассылать по колхозам... Гриф: "Сов. секретно".
-- Большое постановление? -- спросил я, хотя, в сущности, размер постановления не играл никакой роли.
-- Нет, -- сказал он, -- на одну страницу... Если будут тебя зажимать, ссылайся на него, но не сразу ссылайся, а через три-четыре дня...
-- Почему? -- опять не понял я.
-- Успеем разослать, -- сказал он, улыбаясь странной улыбкой, -значит, через какой-то колхоз, а не через нас произошла утечка информации...
-- А-а, -- сказал я.
Как всегда при наших редких встречах, он предложил пойти с ним на охоту в ближайшее воскресенье. Я ответил, что мне сейчас не до охоты.
-- Слыхал про моего спаниеля? -- спросил он радостно. -- Не собака -человек!
Внук Тендела, даже спустившись с гор и став чиновником министерства сельского хозяйства, он не перестал быть внуком Тендела. В сущности, если вдуматься во всю его деятельность, то можно сказать, что все его занятия сводятся к обеспечению условий для настоящей охоты.
Говорят, что он опытный охотник, но мне трудно судить, потому что сам я -- никакой, хотя и хаживал с ним на охоту.
Однажды он пригласил меня на голубиную охоту. Дело происходило примерно в конце сентября. На рассвете мы выехали из Мухуса и в Гудаутском районе, оставив машину на дороге, взобрались на вершину живописного холма, покрытого стеблями усыхающей кукурузы и редкими, лоснящимися россыпями баклажанов.
Некоторое время мы стояли на вершине холма, и я любовался огромной выпуклостью моря, слегка подрумяненного с востока и еще утопающего в сизой мгле на западе. Я не понимал, почему голуби должны пролетать именно над нами, и потому не верил, что они пролетят.
И все-таки они дважды пролетали. И оба раза я даже не успевал вскинуть ружье, а он успевал и вскинуть ружье, и выстрелить дуплетом, но все-таки убить и он не успевал. Дикие голуби пролетали со скоростью стрижей.
На обратном пути, нисколько не смущаясь неудачей, он наломал десяток початков кукурузы, прибавил к ним примерно столько же увесистых баклажанов и, таким образом заменив охотничью добычу ее вегетарианским вариантом, деловито уложил все это в багажник, и мы поехали назад. По дороге он мне рассказывал о роскоши правительственных охот, куда он допускался в качестве опытного егеря и куда он нередко прихватывал с собой дядю Сандро в качестве другого опытного егеря, хотя, я думаю, дядя Сандро разворачивал свои способности несколько позже, во время охотничьих пиршеств.
...Одним словом, сколько я его ни уговаривал, он не соглашался не только передать экземпляр постановления, но даже показать его издали отказывался. Конечно, я мог ссылаться на то, что оно существует, но если уж они засекретили, они могут и будут отрицать его существование.
Через день, встретившись с дядей Сандро, я ему пожаловался на то, что внук Тендела не хочет дать мне экземпляр постановления о козлотурах. Мы сидели в конце "Амры" и пили кофе.
-- Попробуйте уговорить, -- попросил я дядю Сандро.
-- А оно тебе очень нужно? -- спросил он у меня, делаясь серьезным.
-- Могут с работы выгнать, -- сказал я и в двух словах изложил ситуацию.
-- Попробую, -- сказал дядя Сандро, отставляя свою чашечку, -- хотя от твоей работы мало нам пользы...
Это был намек на то, что я ему ни с пенсией не помог, ни с получением страховочных денег за дом, ни с другими, более мелкими услугами.
С этим мы расстались. Но не успел дядя Сандро встретиться с внуком Тендела, как тот сам мне позвонил.
-- Ты ничего не слышал? -- спросил он взволнованно.