Свеженапуазоненная Светка при виде Ани чуть не устроила прю, но вскоре они уже чокались рюмками и Светка рассказывала сопернице свою сложную мечту: жил на свете старорежимный генерал Скобелев, получивший оприличивающую "с" к фамилии по Высочайшему соизволению, известен был как усмиритель имама Шамиля, покоритель Средней Азии, пленитель турецкой армии Вессель-паши, а умер он, представь, в публичном доме на Петроградской, прямехонько на проститутке; разумеется, шалава эта прославилась, подскочила в цене и сколотила приличный капитал, весь Петербург звал ее "могила Скобелева" чудо как повезло! Исполатев сказал, что, во-первых, Шамиль капитулировал, когда Скобелеву было шестнадцать лет, а во-вторых, он почему-то думал, что белый генерал Скобелев умер в Москве.
- Значит, на проститутке откинулся его папа, - сказала Светка.
- Понятно, - сказал Петр, - генерал-лейтенант Скобелев Первый.
Побег из почки тянулся дальше: Тупотилов пил коньяк из Светкиной ключицы, Сяков обещал Исполатеву место в "Библейской комиссии", Петр нежно пожимал ладошку Ани-Жли, Андрей вспоминал историю о том, как его дедушка верный сталинский расстрельщик, - возвращаясь однажды по набережной с ветеранской пирушки, почувствовал тошноту, перегнулся через гранитный парапет и, вместе с недоваренной бастурмой, изверг в свинцовые воды вставную челюсть.
Поздно ночью Сяков приехал на Московский вокзал, сунул проводнику деньги и через четверть часа в его, проводника, купе пил крепкий чай, по великоросской привычке не вынимая ложечки из стакана. За окном проносились мглистые пространства, а в бугристой голове Сякова созревала огромная метафора времени-дерева, чьи побочные ветви мертвы, и неизвестно вершине о их существовании, ибо древо незряче, а гулкие соки, ползущие к вершине от корней, в безжизненные ветви не заходят.
В другом ростке здания "Пулковской" приятели, обернувшись, не увидели. На месте гостиницы открывался близорукий метельный простор. Оглянулись назад - нет фарфоровых фонарей. Кругом - ночная завьюженная степь.
Вдали сверкнул язык живого огня. Пошли на свет. С убеленными бровями и ресницами, склоняясь навстречу ветру, добрались до каменных ступеней храма, в портике которого, между колонн с каннелюрами, пылал могучий треногий светильник, захлестываемый вьюгой, но негасимый. Высоко, на заснеженном фронтоне огненные блики высвечивали колючие письмена.
- "Постигни - ты только человек", - прочел Сяков, знавший по гречески, латыни и немецкому. - А Сократ твердил: "Познай себя"... Ясно - мы в Дельфах у оракула Аполлона Пифийского.
- Это далеко от метро? - спросил Тупотилов.
Сяков взошел по ступеням к трепетному светильнику. Остальные не отставали. В конце сумрачного протяжного зала, на полу которого были наметены снежные готические языки, виднелся колодец. Воздух над жерлом тревожно вздрагивал. На каменном бортике колодца в черной накидке, спущенной на лицо, как летучая мышь, как накрытый тряпкой могильный крест, сидела пифия.
- Не люблю чудеса, - сказал Сяков. - Они не экономичны. Они требуют сверхусилия, которое, собственно, и требует жертвы.
Жвачин вытащил из сумки пакет дробленой гречки.
- Сойдет?
Тупотилов снял с шеи футляр "Никона". Сяков достал бутылку коньяка. Светка - начатый флакончик "Пуазона".
- Феб, зачем ты убил Пифона? Зачем нарушил экологию мифа? - спросил Жвачин.
- Ко мне Петя вернется? - спросила Светка.
- Как к весне пойдет доллар? - спросил Тупотилов.
- Почему мы все такие уроды? - спросил Сяков.
Накидка пифии шелохнулась, но тут рост ветви прекратился - в основании побега созрел некий тромб, перекрывший путь сокам к странному ростку. Побег, лишившись пищи, замер в том нелепом виде, в каком...
4. Откуда это?
Вон полетела, захлопав крылами, чужая собака.
В. К.
Сырая тряпка марта, словно перед утюжкой, накрыла помятый зимой город. Вечерний Петербург, весь в мокрых разноцветных бликах, мелькал за стеклами такси. Хмурый, но расторопный шофер лихо вонзил "Волгу" в поток авто на мосту и, ловко стреляя между ленивыми троллейбусами, выбросил машину в тревожный сумрак казенной горловины Литейного.