На вопрос Коваля, где обычно лежал молоток, Сосновский ответил: во дворе, на куче угля или возле нее.
Брал ли у него кто-нибудь этот молоток?
Нет, не брал.
Не помнит ли гражданин Сосновский точнее, в каком месте лежал молоток семнадцатого мая?
Нет, не помнит. Последний раз он топил печь перед праздником, а потом стало теплее, об угле и молотке он забыл.
Коваль хорошо помнил, какой болью исказилось лицо Сосновского, когда ему было сказано о гибели Нины Петровой.
Сосновский уставился на следователя, замер, потом потер большой белой рукою лоб и едва слышно произнес: "Послушайте, что это вы такое говорите?.."
А когда Тищенко повторил свои слова, художник закрыл лицо ладонями и застонал.
Следователь и подполковник Коваль, сделав паузу, пробовали продолжить разговор, но художник не отвечал и, казалось, не слышал их.
"В каких отношениях вы были с Петровой? - повторил вопрос следователя Коваль. - Отвечайте же, Сосновский!"
"Подите вы к черту! - не отнимая ладоней от лица, зло пробормотал художник. - Все к черту! К черту! - закричал он и, открыв лицо, вперил в подполковника гневный взгляд. - Вы лжете, лжете! Не может этого быть!"
"Успокойтесь. Успокойтесь и отвечайте. Вам сказали правду. Нина Андреевна убита в лесу".
"Ничего не буду отвечать, отстаньте. Что вам от меня нужно?.. Не может быть! - снова застонал художник. - Кто ее убил?! Кто? Почему? Зачем?! Милиция! Вы - милиция, и вы обязаны знать! Почему ее убили, за что? Как это могло случиться, я вас спрашиваю!"
"Именно это мы и выясняем, и вы нам помогайте, а не устраивайте истерику, - спокойно ответил Коваль. - В каких отношениях вы были с Петровой?"
"В каких отношениях? - блуждающий взгляд художника остановился на лице Коваля. - Ни в каких. Я любил ее..."
3
Те л ю д и не приходили. Пришел адвокат - тучный усталый человек с бесцветными глазами, похожий на сома, которого вытащили на сушу.
На суде Сосновский не очень-то внимательно слушал бормотание этого адвоката о снисхождении к подзащитному, его пространные рассуждения о людях искусства, которым, дескать, свойственны вследствие нервного перенапряжения неожиданные импульсивные аффекты и срывы. По мнению адвоката получалось, что художники находятся где-то на промежуточной ступени между нормальными людьми и шизофрениками. Сосновский морщился, как от зубной боли, когда до его сознания доходили слова защитника...
Но так или иначе адвокат исполнял на суде свои обязанности и сейчас, в камере, опять-таки выполняя служебный долг, нудно убеждал Сосновского, что не все еще потеряно и что Верховный суд может смягчить меру наказания.
Разговаривая, адвокат не смотрел в глаза осужденному. И художнику казалось, что думает он о каких-то своих пустяковых делах, а не о его, Сосновского, жизни и смерти.
Появилось чувство жалости к себе - даже с адвокатом не повезло! Потом вспыхнул гнев, но и гнев быстро угас, наступила апатия. Художник согласился с касационной жалобой, и надежда, которая на какое-то мгновение вернулась к нему, заставила по-новому остро и болезненно ощутить себя, каждую клеточку, не желавшую умирать. В это мгновенье все, что связано было с жизнью, стало ему дорого и любо, даже то, что угнетало до сих пор и эта тюремная камера с ее спертым воздухом, и равнодушный адвокат единственная нить, связывающая его с людьми на воле.
4
Несколько лет назад Сосновский пережил тяжелую творческую депрессию. Созданные им романтические пейзажи стали казаться ему условными, излишне декоративными. Художник чувствовал, что в его творчестве закончился какой-то период и вот-вот должен начаться новый, но для перехода чего-то не хватает. А вот чего именно - понять не мог. И это не давало покоя.