Всего за 0.9 руб. Купить полную версию
И будто какая-то неведомая сила заставила Эдика рвануть обратно в купе, схватить портфель, натянуть кожаную куртку и выскочить из поезда уже практически на ходу, не обращая внимания на удивленные причитания проводницы: «Пассажир, вы куда?».
Остановился. Огляделся. Все было как прежде, двадцать с лишним лет назад, когда студентом Московского геологоразведочного института имени С. Орджоникидзе он проходил здесь практику на молибденовом комбинате, изнывая от скуки по столице. Да нет! Здание станции было аккуратно оштукатурено, пластиковые окна помещения говорили о наличии в нем евроремонта, уютно светилась неоновая витая вывеска «Кафе Случай». Эдик зашел.
В кафе было практически пусто, если не считать одной явно влюбленной парочки, занявшей угловой столик, украшенный предновогодней едой и бутылкой шампанского. Из динамиков тихо играла ненавязчивая музыка, и Эдик, тоже занявший стол, с удивлением узнал в этих звуках мотивы своего любимого Первого концерта для скрипки с оркестром Мендельсона.
То есть любимого тогда, двадцать с лишним лет назад, и здесь, на бедной станции Варварка, где он познакомился с Галочкой, юной учительницей литературы средней школы, куда она только что прибыла по распределению из громадного сибирского города К., стоявшего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан. Именно она и приохотила молодого геолога, которому, по его собственному признанию, «медведь на ухо наступил», к классической музыке, именно под звуки этого Первого концерта они жарко любили друг друга тогда, перед тем как расстаться навсегда.
Кто-нибудь, подойдите ко мне! Эдик решительно постучал столовым ножом по графину с водой, уже стоявшему на чистой скатерти в окружении комбинации приборов-приправ: соль, перец, уксус, масло. «Прямо как на Западе, зло усмехнулся он. А обслуживание как было, так и осталось совковое».
Извините, заговорился, вот меню, перед ним, покинув свою спутницу, чуть-чуть прихрамывая, остановился один из «влюбленных», рослый парень в черном костюме с зауженными лацканами.
Да нет, это вы меня извините, невольно смутился Эдик. Я ведь, собственно, никуда не спешу.
Мы с мамой, признаться, не ожидали сегодня посетителей, сказал парень, который пристально да-да, пожалуй, даже слишком пристально всматривался в лицо странного клиента.
С мамой? удивился Эдик, переведя взгляд на аккуратно причесанную девушку, которая приветливо махнула ему рукой из-за углового столика.
Нет. Парень замялся. Это моя невеста Лена. А кафе принадлежит моей матери. Я же просто работаю у нее и учусь заочно в Педакадемии, после того как пришел с той войны, о которой уж давайте не будем сегодня говорить, в этот праздничный день Эдуард Иванович.
Вы знаете меня? удивился Эдик, не веря своим ушам.
Да, Эдуард Иванович, просто сказал парень. Ведь ваш портрет я однажды нашел в бумагах мамы, и тогда она была наконец-то вынуждена ответить мне, как зовут моего отца. Но она она никогда вас ни в чем не обвиняла. Она говорила лишь, что «так получилось». Она ведь так и не вышла больше замуж. Она до сих пор любит вас.
Стой. Постой. Ты ничего не путаешь? Тебе сколько лет?
Двадцать с лишним папа, тихо сказал парень.
Так приди же ты скорей в мои объятия, сынок! Эдик неловко поднялся, и предательские слезы потекли из его на секунду ослепших от счастья глаз. Но я же ведь ничего не знал. Почему? Почему она не написала, не позвонила мне? все твердил и твердил он.
Вы бы знали, какая она гордая, наша мама. Ведь и сейчас она делает вид, что все окей, хотя и молибденовый рудник, и обогатительная фабрика всё теперь стоит в ожидании настоящего хозяина, сказал парень.
Все поезда куда-то уходят, а я остаюсь, вдруг пробормотал Эдик.
Они все еще стояли обнявшись. И лишь поэтому не видели, как открылась дверь и на пороге появилась статная, высокая, все еще красивая женщина с седой прядкой волос и бездонными голубыми глазами, так и не потерявшими прежней чистоты.
Галина Никифоровна, не мешайте им, сказала Лена, приложив палец к губам в ответ на ее немой вопрос.
Тихо падали снежинки. Играла тихая музыка. Вальяжный господин, оставшийся в одиночестве двухместного купе поезда «Владивосток Москва» был сильно разочарован. В дорогом бумажнике тисненой кожи, который он успел вытащить из портфеля полоумного попутчика-растяпы, не было ничего: ни денег, ни кредиток, ни документов. Ничего, кроме портрета юной женщины, миловидным лицом которой невольно залюбовался даже этот мелкий набриолиненный негодяй, резко пахнущий недорогими мужскими духами «Пол Смит». И юное миловидное лицо молча смотрело на него. Било двенадцать. Было двенадцать.