Всего за 199 руб. Купить полную версию
25 мая 1917 года состоялась демонстрация дворников, поваров, официантов, рестораторов, прачек, дворников. Несколькими штрихами Пастернак обрисовывает картину запустения:
Улица дремлет призраком.
Господи! Рвани-то, рвани!
Интересна и еще одна деталь в стихотворении первой редакции есть слова: «с паперти в дворик реденький».
Поэт имел в виду паперть храма Воскресения Словущего у Сокольнической заставы, построенного в 1913 году архитектором П. А. Толстых; председателем строительного комитета стал священник о. Иоанн Кедров. По его инициативе алтарь храма был обращен не на восток, а на юг, в сторону Палестины «чтобы направить точно в сторону земной родины Спасителя».
Очевидно, этот факт был известен Пастернаку. Алтарю, расположенному на юге, соответствует северный выход из храма со сценами Страшного суда. Этот выход ведет в Сокольники, что и объясняет один из «темных образов стихотворения»:
Север злодейств сереет
Упомянут в первой редакции и «дворик реденький», в который герои спускаются с паперти храма. «Дворик реденький» ныне поражает вековыми деревьями с мощной кроной.
Спустя годы Сокольники стали местом действия и «Повести», которая мыслилась как продолжение романа в стихах «Спекторский».
Его герой Сергей Спекторский с датчанкой Анной Арильд, как некогда сам Пастернак, отправляется в парк на прогулку: «Они поехали в Сокольники. Однако и тут над прудами стлалась та же гарь, с той только разницей, что духота в городе была недоступна глазу, а тут ее становилось видно Они все быстрей и быстрей кружились по лабиринту мудренейших дорожек, и в то же время выходили к заставе, откуда несся захлебывающийся звон трамваев, спасавшихся от пустых подвод, всей Стромынкой скакавших за ними вдогонку. Трамвайные звякалки точно плескались в иллюминованном стекле. От них, как от колодцев, несло прохладой. Скоро крайняя и самая пыльная часть бора сошла в деревянных башмаках с земли на каменную мостовую». Создавая эти строки, Пастернак, безусловно, вспоминал и свои прогулки по «мудренейшим дорожкам» с Идой Высоцкой, которая лето 1911 года провела в Сокольниках на даче: «Я дружил с девушкой из богатого дома. Всем было ясно, что я ее люблю».
В Иду Высоцкую Б. Пастернак был влюблен с юности. Еще в гимназические годы он часто посещал дом ее отца чаеторговца в Чудовском переулке, где давал «нерегулярные уроки неведомо чего». «Вернее», вспоминал Пастернак в «Охранной грамоте», в доме оплачивали мои беседы на самые непредвидимые темы. Я взялся готовить к экзаменам и старшую Высоцкую. О своем чувстве к Высоцкой, уже не новом, я знал с четырнадцати лет. Это была красивая, милая девушка, прекрасно воспитанная и с самого младенчества избалованная старухой француженкой». Решительное объяснение между Идой и Борисом произошло в Марбурге через четыре года после описанных им событий. Из «Охранной грамоты»: «Я, страшно волнуясь, сказал, что дальше так продолжаться не может и я прошу ее решить мою судьбу Она поднялась со стула, пятясь назад перед явностью моего волнения, которое как бы наступало на нее. Вдруг у стены она вспомнила, что есть на свете способ прекратить все это разом, и отказала мне».
Несмотря на отказ Иды стать его женой, они не прекращали встречаться вплоть до ее замужества в 1917 году, после чего она эмигрировала.
Многие стихи Пастернака ранней поры содержат женский образ, навеянный личностью И. Высоцкой. В одном их них запечатлена гостиная особняка Высоцких в Чудовском:
Мне снилась осень в полусвете стекол,
Терялась ты в снедающей гурьбе.
Но, как с небес добывший крови сокол,
Спускалось сердце на руку к тебе.
Припомню ль сон, я вижу эти стекла
С кровавым плачем, плачем сентября;
В речах гостей непроходимо глохла
Гостиная ненастьем пустыря.
В ней таял день своей лавиной рыхлой
И таял кресел выцветавший шелк,
Ты раньше всех, любимая, затихла,
А за тобой и самый сон умолк.
О подобном вечере Пастернак писал в черновике письма, обращенного к Иде, весной 1910 года: «Вчера в Чудовском был ослепительный Седер[1]. Весь стол был в розах, несколько новых людей, смех, непринужденность, потом полнейший мрак к десерту с иллюминированным мороженым, которое проплыло сказочными красными домиками между черно-синих пролетов в сад при натянутых шутках. Потом опять снежная скатерть электричество в хрустале и розы».