- Господи! - всплеснула руками черненькая.
- Тише! - резко, хоть и вполголоса, сказала девочка - Папа Коля проснется. Он не велит мне про это говорить. И я не говорю никогда. Я думаю.
- И думать не надо. Зачем о такой страсти думать. Ты лучше думай, как с новым отцом заживешь. Он у тебя хороший!
- Я сама знаю. - Это звучит почти надменно.
- Вот и умница! О плохом никогда думать не надо. У тебя столько хорошего будет в жизни, столько интересного, веселого!
И, чувствуя добрую искренность этих слов,
девочка впервые открывается чем-то наивным, детским.
- Папа Коля сказал, что у него есть дома ворон, который умеет говорить. Он много слов знает: грач, греча, гром, гребенка. А я еще новым его научу.
- Золотце ты мое!.. - и вдруг странно замолчала черненькая, отвернулась.
- Чего вы плачете?
- Кто плачет? Глупости какие!.. - незнакомым басом отзывается черненькая и наклоняется к печке.
Девочка смотрит на ее склоненную голову, и что-то вроде слабой улыбки появляется на ее замкнутом лице...
...Утро. Поезд стоит на разъезде. Вдоль состава бежит одноглазый парень с чайником, от которого валит пар. Подымается по ступенькам вагона, входит внутрь.
Корреспондент выкладывает на бумагу свои миноги, готовясь к завтраку.
- Это что ж за змеи такие? - удивленно говорит одноглазый.
- Миноги, - с кислым видом отвечает корреспондент. - Хотите попробовать?
- Миноги? Чудесно! Давайте их сюда! - и артистка не без изящества выкладывает миноги на лист газетной бумаги. - К столу, товарищи.
- А вы присоединяйтесь к нам, - отвечает одноглазый. - Мы тут пир сообща затеяли.
- Эй, боец! - окликает его черненькая. - Тебя за смертью посылать! Где кипяток?
- Есть кипяток, товарищ начальник! - одноглазый парень проходит к печке.
Прихватив ведро с миногами, корреспондент следует за ним. Тут же собран "стол", вокруг которого разместились все пассажиры вагона: артистка, тетя Паша, девочка одноглазого. При чем артистка продолжает выкладывать из своего баула разную снедь: банку тушенки, банку консервированной американской колбасы, сухари, какие-то липкие конфетки. Черноглазая толсто режет хлеб.
- Кому змеи? - кричит одноглазый.
- Я тоже хочу с вами, - говорит жена бригврача, пытаясь подняться с лавки, но черненькая начеку.
- И думать не смей! - она ласково удерживает ее за плечи.
- Врач, что сказал? И все!
Она щедро намазывает хлеб маслом, наливает в кружку молока и несет подруге.
- Ты бы раньше сама поела, Дусенька.
- Авось успею! Вон у нас стол какой! - с гордостью говорит черненькая.
Меж тем остальные начинают энергично насыщаться.
- Я бы солененького чего съела, - говорит жена бригврача.
- А можно?
- И не сомневайся, - вмешивается тетя Паша. - Я, когда первого своего ждала, одной квашеной капустой питалась.
Черненькая тянется за каким-то мясом, но тетя Паша ее останавливает.
- Нет, солонины ей как раз не положено. А вот соленый огурчик - вреда не будет.
Черненькая не без опаски берет за хвост миногу и соленый огурец, относит подруге.
В вагон робко, неуверенно входит неопределенных лет человек с размытыми чертами лица и чаплиновскими усиками, в старомодном пенсне. Садится у прохода на край скамейки.
- Товарищи, у нас новый попутчик!1 - объявляет артистка.
Черненькая с ее чуткой натурой немедленно отзывается на это сообщение:
- Эй, гражданин, просим к нашему шалашу! Человек так же робко, неуверенно подходит. Смотрит на роскошную снедь, непроизвольно проглатывает слюну.
- Не могу... - тихим голосом произносит он. - Мне нечем соответствовать... Я все потерял..
- Да будет вам, садитесь! - и артистка освобождает ему место рядом с собой.
Человек неловко, застенчиво присаживается, затем, будто только сейчас вспомнив, говорит:
- Вот разве лишь...