-- Откровенный разговор,-- продолжал я,-- все-таки лучше вести вдвоем. Нет, мне нравится ваш спутник. Очень милый и добрый, я это сразу понял. Дело не в хересе, но все-таки бутылка, подаренная сосне -- это жест. Иной-то прохожий может и за задницу, простите, ущипнуть или ножичком в спину, а тут все-таки... Но главное не в этом... вот, к примеру, сейчас я беседовал с барменом, ну только буквально что... и каждое слово как будто в пустоту или в вату. Не люблю я вату... Вы знаете, я уж тут подумал, не пригласить ли мне в ресторан Красную Сосну. Это вы с вашим другом навели меня на такие мысли.
Генриэтта Павловна изумительно молчала. Огромнейшие ее ресницы были предельно добродушны, никакого намека на темную мысль не мелькало на ее слегка подкрашенном лице. Чего я отказался с нею потанцевать?
-- Тут зашел разговор о семейной жизни,-- продолжал я, склоняясь к плечу дамы.-- Все-таки, главное -- понимание и, я бы сказал, ласковая терпимость. Именно ласковая терпимость -- основа долголетней любви.
Я размахивал, кажется, немного руками, поясняя свои мысли, и даже показывал на пальцах что такое "ласковая терпимость". Почему-то эта самая "ласковая терпимость" казалась огромной находкой моего практического ума.
-- Надо отметить еще и другое,-- настаивал я, чувствуя, что Генриэтта Павловна согласна со мной не во всем.-- Во-вторых... надо отметить...
Отметить я более ничего не успел. За столиком, где сидела невнятная толстуха, вызрел скандал.
-- Отойди! -- выкрикивала она.
Мужчина же, пришедший с нею, какой-то вроде мотоциклиста без шлема, что-то яростно шептал печальному господину, который топтался у их столика.
-- Вы печалите,-- внятно говорил маленький господин.-- Вы печалите меня. Огорчаете душу.
-- Отойди!
-- Не обращайте внимания,-- шепнул я Генриэтте Павловне.-- Сейчас это как-нибудь уляжется. Хотите хересу?
-- Вы нарочно унижаете меня,-- слышался голос маленького господина.-- И зря, зря... Ладно, я уже сам расхотел танцевать с вами, буду танцевать со своими ботинками.
Тут он быстренько скинул свои лаковые с высокими каблуками штиблеты, прижал их к груди и заскользил в носках по паркету. К сожалению, он плакал.
-- Господи,-- вздохнула Генриэтта Павловна.-- Ну, дитя же, дитя...
Подбежали два официанта. Бесцеремонно, но... демонстрируя все-таки ласковую терпимость, стали подталкивать его к столику. Подскочил и я.
-- Эта женщина,-- жаловался он, упираясь и бровью показывая на толстуху, она не понимает и не может понять...
-- Генриэтта Павловиа скучает,-- уговаривал я.
Оглянувшись, я вдруг заметил, что какой-то человек подошел к Генриэтте Павловне, дернул за волосы и, засмеявшись, отскочил в темный угол.
Он нуждался в немедленном наказании, и я побежал поскорее в этот темный угол, оставив на миг плачущего господина. Но я не мог найти этот угол. Весь зал состоял из таких темных углов, и в каждом смеялись и ели люди, вполне способные дернуть куклу за волосы.
-- Отпустите, отпустите меня,-- говорил официантам господин с бабочкой.-- Отпустите, а то я упаду.
Официанты твердо держали его за локти.
-- Отпустите,-- жестко приказал я.
Они отчего-то послушались, и маленький господин быстро и ловко надел штиблеты.
-- У меня закружилась голова,-- рассмеялся он, беря меня под руку.-Давно не танцевал.
Мы поспешили к столу, где маялась Генриэтта Павловна. Несколько минут посидели молча.
-- Не люблю, когда меня хватают за руки,-- объяснил он мне и кивнул в сторону Генриэтты Павловны.-- Она знает. Понимает это.
-- Генриэтта Павловна вообще на редкость разумна,-- заметил я.-- У нее нет сестры или подруги?
-- Она -- сирота,-- серьезно ответил он.-- ...Когда меня хватают за руки, я отчего-то сразу начинаю падать, очень кружится голова. Я бы и сейчас, наверно, упал, да вспомнил вашу сосну.