- Войдите!
Приват-доцент покашлял, устроил светскую улыбку и вошел. Они сидели за письменным столом, но на столе, заваленном громадными листами газет, ничего не было. Не было даже самовара.
"Скотины! - подумал филолог. - Успели все попрятать. Хоть шаром покати. Неужели самовар поставили в умывальник?"
Он пожевал губами, завязал на горле тесемки рубахи красивым бантиком.
- Здравствуйте, друзья!
- Здравствуйте, профессор!
- Вот что, ребятушки...
Цирлих раздул щеки и подул на собственный нос.
- Вот что, дорогие мои товарищи... Видите ли, братья писатели, какого рода дело... Гм...
Он посмотрел еще раз на стол и вдруг заметил край хлеба, вылезшего из газет. И Цирлих уже не мог отвести от него глаз, как птичка не может отвести глаз от изумрудных глаз удава.
- В чем дело, Цирлих?
Угол черной буханки совершенно ясно выделялся на телеграммах РОСТА.
- Мне очень хочется кушать, - тихо сказал Цирлих.
Он спохватился. Он тряхнул своей крепкой головой и весело крикнул:
- Я, знаете ли, очень люблю хлеб и очень люблю помидоры и огурцы! Я хочу чаю!
Прозаик побледнел. Какая неосторожность!
- Вот могу вам предложить кусочек хлеба... Паек получил. На артиллерийских курсах. А насчет помидоров, знаете ли...
Нет, нет, салата он не мог заметить. Салат был слишком замаскирован.
Поэт грустно улыбнулся.
- Кушайте, Цирлих, хлеб, а вот помидоров, ей-богу, нет. Сами сидим ничего не евши третьи сутки... то есть вторые.
Цирлих поспешно отодрал кусок хлеба и плотно забил его в рот.
- Садитесь, Цирлих!
Цирлих сел. Глаза у него были бессмысленны, щеки надуты, а губы жевали.
- Как вы поживаете, Цирлих?
Цирлих трудно глотнул кадыком, покрутил головой и развел руками.
- Плохо?
Цирлих кивнул и подавился.
- Паек на службе дают?
Цирлих вытер рукавом вспотевший нос.
- В чрезвычай-но ог-раниченном коли-честве, - с трудом произнес он, глядя на хлеб. - Да, друзья мои, в очень ограниченном количестве. Я получаю в месяц одну четвертую часть дипломатического пайка, что составляет... гм... если не ошибаюсь... Разрешите, я у вас отщипну еще небольшой кусочек хлебца?
- Отщипните, Цирлих, - стиснув зубы, сказал прозаик, - отщипните, отчего ж...
- Спасибо, ребятушки...
- Пьесы агитационные надо писать, Цирлих, вот что, - сумрачно сказал поэт, открывая шкаф.
В совершенно пустом, гулком, громадном шкафу висели новые синие, очень красивые штаны.
- Вот видите?
- Вижу. Брюки.
- То-то, брюки. Синие. Красивые. Новые. Штаны-с, можно сказать.
- Приобрели?
- Приобрел. Сегодня. Да-с. Я и говорю: пьесы надо писать, Цирлих.
Цирлих поднял брови:
- Покупают?
- Ого-го, еще как покупают! Только пишите!
Цирлих заволновался:
- А вы знаете, это идея! Агитационные?
- Агитационные.
- Серьезно?
- Чего уж серьезнее. Штаны видели?
- Это идея, ребятушки! Только я, как бы вам сказать, недостаточно опытен в драматической форме. Конечно, можно кое-что восстановить в памяти. Я думаю, это мольеровский театр, занявший в истории французской...
- Не надо истории, Цирлих! К черту Мольера!
- Ребятушки, ей-богу, это идея! - воскликнул очень радостно Цирлих. Только вы, братцы, мне должны помочь немножко!
- Ладно, поможем.
- А о чем же писать?
- О голоде. Только попроще. В два счета.
Цирлих возбужденно доел хлеб, полюбовался красивыми штанами, подул себе в нос и пошел писать пьесу.
Прозаик и поэт всю ночь слышали в соседнем номере шелест бумаги, скрип пера, тяжелое сопение и шлепанье босых пяток. Цирлих писал. На рассвете он вежливо постучал в дверь. Его впустили. Он возбужденно взмахнул ручкой, с которой слетела клякса на штаны.
- Извините за беспокойство, постановка должна быть несложной?
- Несложной. Как можно проще.
- Хлеба нету, ребятушки?
- Нету.
Цирлих потоптался и ушел. Цирлих писал все утро, весь день и весь вечер.