На верхней полке столика красовались чайничек тонкого фарфора, три чашки под стать чайничку, вазочки с печеньем, вареньем и сахаром, а на нижней полке лежал аккуратно свернутый плед, в желто-красные квадраты - на случай, если я пожелаю "задрапироваться".
- Садись, пожалуйста, - сказала она. - Шарлота сейчас подойдет... Что, интересные фотографии?
- Да, очень, - кивнул я. - Интересно, вот это кто?
Я указал на очень старую фотографию - ещё из тех, что были коричневатых тонов - на которой был запечатлен трехлетний бутуз в бархатном костюмчике с кружевными отворотами и с отделанным кружевом отложным воротником, в башмачках толстой кожи, с медными пряжками. Малыш стоял, держась за гнутый стул с высокой овальной спинкой.
- А это мой первый воспитанник, - улыбнулась Мадлена Людвиговна. Очень был хороший мальчик, и я так была рада, что он не погиб во всей этой ужасной суматохе.
- В какой суматохе? - не понял я.
- Ну, в революции, - объяснила Мадлена Людвиговна.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ПОТРЯСАЮЩИЙ НОЖ
У меня прямо челюсть отвалилась, и видок, наверно, был у меня ещё тот!
- В революции?.. - пролепетал я. - Так вы здесь с самой революции?
В то время, о котором я рассказываю, после революции семнадцатого года прошло больше пятидесяти лет.
- Разумеется, нет, - сказала Мадлена Людвиговна. - Я, как и Шарлота, приехала сюда ещё до революции... Но ты садись, я наливаю тебе чаю... Гиз, прекрати безобразник!
Гиз вертелся около стола, стараясь пристроиться как можно ближе к вазочке с печеньем.
Мадлена Людвиговна налила мне чаю и продолжила рассказ. Я как можно бережней взял чашку тончайшего, просвечивающего на свет, фарфора. Сахара я класть не стал - мне казалось, что я могу разбить такую чашку, если начну болтать в ней ложечкой, размешивая сахар.
- Это было в четырнадцатом году, буквально за несколько дней до начала войны, - рассказывала Мадлена Людвиговна. - Мне предложили место бонны, или гувернантки, или, как это по русски называется, няни со знанием французского языка, при трехлетнем мальчике из очень богатой и знатной семьи. А мне было тогда семнадцать лет, и я как раз закончила монастырскую школу, где получила очень хорошее образование... Школу для сирот, понимаешь? Многие выпускницы этой школы отправлялись в Санкт-Петербург, работать гувернантками. Кто-то оставался во Франции, кто-то ехал в другие страны. Одна из моих подруг поехала в Алжир, с семьей генерала. Обычно родители, которым нужны были няни, обращались к директрисе... она же, мать-настоятельница, да. И она сама рекомендовала им кого-то из нас, в зависимости от наших способностей и прилежания. Я была на хорошем счету, и, когда к ней обратилась семья князя Югского, а получить место в семье князя Югского было мечтой многих гувернанток, порекомендовала меня. Через две недели я выехала в Санкт-Петербург. Это... это была совсем иная жизнь, как я теперь понимаю. Впрочем, до поры, до времени эта иная жизнь меня совсем не задевала. Я занималась маленьким Владимиром, ходила с ним гулять в Летний сад, с ним и с фокстерьером - тогда очень многие держали фокстерьеров, это была очень петербургская порода, а потом, после революции, гуляющих с фокстерьерами понемногу становилось все меньше и меньше, и кончилось тем, что они совсем исчезли, ещё до второй войны, уж не знаю, куда они все подевались, но с тех пор я почти постоянно держу фокстерьера, в память о тех временах. Гиз - мой четвертый по счету песик. До него были Блан, Макс и Роланд. А потом начались вещи, которых я не понимала. По улицам ходили люди с красными флагами, то и дело слышалась стрельба. Семья князя обсуждала отречение от престола государя императора. Для меня это было чем-то невероятным, ведь в России всегда были императоры, и я не представляла себе, как это страна может поменяться.