Я слушал. Я представил себе диск-звездолет на фоне зеленой планеты. Попробовал пристроить к диску ходовую рубку, как на атомном ледоколе. Не получилось. Я четко видел сероватый диск, тусклое пламя, сквозь которое мог даже разглядеть контуры материка с желтой береговой полосой. А рубка расплывалась, исчезала, едва только я переставал о ней думать.
«Доказательство, подумал я. Какое это, к черту, доказательство? Для кого оно? Для шефа или для психиатра? Мало ли что я могу себе мысленно представить, а что нет?»
Я начал вспоминать все звезды подряд, воображал их иными, и мне это не удавалось. Я видел то, что видел, и помнил только то, что помнил, не больше и не меньше.
Не можешь? спросил Юра и сел на кровать, я почувствовал, как застонали пружины. Это уже хорошо. А теперь попробуй представить себе планету около Новой Хейли. Попытайся разглядеть новые подробности, каких ты не увидел или не заметил, когда смотрел в телескоп. Смотри и описывай. Ищи новое.
Юра говорил как гипнотизер внушительно и, по-моему, не своим голосом. Новое. Я вгляделся в картинку и почувствовал, как опять появляется боль. Будто нарастающая волна цунами нужно остановить ее. Вот она медленно опадает. Стихла. Но в какое-то мгновение, когда волна уже перевалила через береговой волнорез, будто именно боль прорвала плотину. Я понесся еще ближе к планете, к какой-то точке на границе света и ночи. Это был город. Он раскинулся как спрут: улицы-щупальца, дома шпили с длинными четкими тенями. Город не горел, но вокруг него все дымилось, над домами и площадями редкими зеленоватыми пятнами неслись клубы полупрозрачного дыма и облачка пламени. Город выглядел вымершим, но в то короткое мгновение, когда я увидел его, я просто не мог различить движения. Главное это был город, настоящий город, чужой город.
Ну что? нетерпеливо спросил Юра.
Как будто город, неуверенно ответил я. Дома, улицы. А может, показалось. Раньше я ничего такого не видел. Или не обращал внимания. Запомнил механически. Я больше смотрел на пожары
«Разговорился, подумал я. Зачем я все это рассказываю? Сейчас наш Юра глубокомысленно нахмурит брови, посидит минут пять и родит мышь. Совершенно ясно. Потому что в сознании у него, как, впрочем, и у меня сидит одна мысль невозможно. Никто никогда не видел звезд вблизи, этого не допускают физические законы».
Чего нам недостает, так это гениальности, пробормотал Юра.
Точно. Гениальности нам не хватает. Если человек заявляет, что может читать мысли, можно дать ему мысленное задание. Если способен спать на гвоздях, готовят ему постель. А если человек утверждает, что ему являются привидения? Чем проверить? Энцефалографом? Окулист и невропатолог ничего не скажут. Остается психиатр. Вот и весь сказ. Таких, как я, только более настырных, нужно искать в желтых домах. Собрать всех с аналогичными синдромами и попросить описать горящую планету. Психи расскажут кто во что горазд. Но если найдутся несколько человек, которые опишут одну и ту же, в мельчайших деталях картину До чего я дошел?! Общее собрание психов. Старший инженер Луговской отправляется в командировку по сумасшедшим домам Европы
А если я один такой? Если таких за всю историю человечества были десятки? Может быть, таким был Свифт, писавший триста лет назад о двух спутниках Марса? Безнадежная затея искать себе подобных.
Что остается? Первое: пытаться найти объяснение самому. Второе: смотреть на звезды, обнаруживать подробности, которые не видны никому ни в какие телескопы, но завтра должны проявиться. А я бы каждый раз предупреждал заранее. После десятого предупреждения даже Саморуков заинтересуется
Есть и третий вариант: смотреть и молчать. Записывать. Ждать удобного часа. Так и буду, как мистер Кэйв в уэллсовском «Хрустальном яйце». Уж он-то мог убедить кого угодно. Вот яйцо, смотрите сами. Нет, молчал, прятал под подушкой, глядел по ночам, наслаждался неведомым.
Я открыл глаза, вспомнив, что Юра сидит и ждет. Но Рывчина не было. У самого моего носа лежала на одеяле записка: «Спи спокойно, дорогой товарищ. Тетради я взял с собой. Поговорим утром».
«Куда он пошел? удивился я. У него же нет ключа» Мысль шевельнулась лениво, я уже засыпал.
11
На меня шеф не взглянул. За пультом телескопа сидел Юра и страдал. Страдал явственно и нарочито, чтобы Саморуков понял: заставлять Рывчина вести наблюдения есть кощунство.