Шел бы спать, парень, сказал он наконец. Праздник нынче, ну и празднуй.
Наблюдать надо, дядя Коля, сказал я, предчувствуя, что обстановка изменилась и не обошлось без воли шефа.
Наблюдают, сообщил дядя Коля. А тебя пускать не велено.
Почему? я разыграл удивление просто для того, чтобы выудить у дяди Коли информацию.
Самовольный стал, пояснил вахтер. Доверия тебе нет. Телескоп машина точная.
Я повернулся и пошел, поздравив дядю Колю с праздником, на что тот отозвался как-то невнятно, чем-то вроде «на посту не пью». В двух метрах от башни телескопа было темно, как в дальнем космосе, огни в поселке погашены, луна еще не встала. Только звезды глядели сверху и сокрушенно подмигивали что, не повезло?
А почему не пойти на Шмидт? подумал я. Купол полуметрового телескопа системы Шмидта с зеркалом и коррекционной линзой казался крошкой после громады Четырехметрового. Вахтера здесь не полагалось, узенькая дверь была распахнута настежь, как разинутый люк маленького звездного катера юркого и быстрого. С непривычки здесь негде было повернуться, и я шарил в темноте, натыкаясь то на цилиндр противовеса, то на стул, поставленный в самом проходе, то на покрытую чехлом приставку телевизионной системы.
Осторожнее, молодой человек, не наступите на меня, сказал тихий высокий голос, я его не сразу узнал не ожидал застать здесь Абалакина. Говорили, что шеф теоретиков наблюдать не умеет и не стремится. Согнувшись крючком, Абалакин сидел на низком стульчике в углу, подальше от телескопа и приборов.
Я услышал характерный щелчок и завывающий звук протяжки оказывается, Абалакин включил автомат и снимал одну и ту же звезду на короткой выдержке. Должно быть, собирался вести фотоэлектрические измерения искать быстрые переменности блеска.
Присаживайтесь, предложил Абалакин тоном радушного хозяина. Хотите пить?
Он протянул мне термос, и я отхлебнул обжигающий напиток это оказался крепчайший кофе, горький как полынь, у меня запершило в горле, я закашлялся. Но голова неожиданно стала ясной, как небо над куполом.
Что вы снимаете? спросил я.
Новую Хейли. Хочу вашему шефу конкуренцию составить.
Новую Хейли! Я не пошевелился, до меня не сразу дошло, что это МОЮ звезду Абалакин сейчас щелкал на короткой выдержке. Везение казалось слишком невероятным, чтобы я поверил.
Шучу, конечно, сказал Абалакин. Какой из меня конкурент? Михаилу Викторовичу нужны спектры, а мне достаточно кривой блеска. Хочу ребятам задачку подсунуть развитие оболочки Новой после вспышки Дайте, пожалуйста, кассету. Справа от вас, на столике.
Я протянул руку и, не глядя, взял холодную кассету с новой пленкой. Абалакин между тем достал отснятую и спрятал в карман. Он заглянул в искатель, проверяя, не ушел ли объект, и пустил новую серию.
Видно? спросил я, стараясь не выдать волнения.
Что? не понял Абалакин. Ах, это Видно, почти на пределе. Хотите поглядеть? Там в центре желтоватая звездочка.
И все? спросил я с наигранным разочарованием.
Все, подтвердил Абалакин. Слишком далекая звезда, даже в максимуме не очень-то яркая.
Я посмотрел в искатель. Пришлось нагнуться, вывернуть шею. Долго в таком положении не выдержать, а что я смогу разглядеть за минуту-другую? В темно-синем блюдечке («А засветка поля зрения здесь сильнее, чем на Четырехметровом», подумал я) плавало несколько неярких звезд. Посредине я разглядел нечто очень слабое, неощутимое, как огонек свечи на вершине Медвежьего Уха.
Я не почувствовал мгновения прибытия, все произошло очень быстро, как в любительском фильме с трансфокатором. Я не заметил, как изменилась звезда, не обратил внимания. Но зеленая моя планета все так же плыла по своей орбите справа от звезды, и сначала мне показалось, что ровно ничего не изменилось за две ночи. Но это был обман зрения, просто я еще не вгляделся. Потом я увидел.
Планета горела. Горела суша, покрытая сплошной, густой и липкой маслянисто-черной мглой. Сквозь клочковатый дым пробивались языки пламени. Мне они казались языками, за сотни световых лет, а там, вблизи, это были, наверно, океаны пламени, гудящие, ревущие, беспощадные, тупо съедающие все: почву, металл, постройки, машины, растения, стада животных все, все, все
И горело море. Наверно, в их океанах была не вода, а какая-то другая жидкость: иссиня-голубая в прошедшие мирные дни, а теперь такая тускло-желтая, вся встопорщенная красной рябью. Пламя в океане поразило меня больше всего, поразило ощущением совершенной безнадежности. Если горит океан конец всему. Кожей лица я чувствовал, как согрелось от моего прикосновения стекло окуляра. Но мне казалось, что это пожар умиравшей планеты согрел за много парсеков стекло и металл. Я знал, что ничего больше сегодня не увижу слишком слаб телескоп, но все на что-то надеялся. Я хотел знать спаслись ли они? Спрятались под землей? Скрылись в бронированных постройках? Улетели да диске-звездолете?