Всего за 80 руб. Купить полную версию
Аська не видела Ленина. Ей кажется страшно смотреть на покойника.
Аскольд Семенович
Любимая математичка Аллочка уходила в декрет. Седьмой класс как-то не верил, что учительница, бывшая с ними на протяжении целых трех лет неразлучно, вдруг куда-то уйдет. Ощущение, что Аллочка принадлежит еще кому-то, возмущало детские души. Но растущий животик симпатичной молодой учительницы утверждал обратное. И вот, однажды она исчезла бесследно. Наступили безмятежные дни безделья. Замены не было месяца три. Но как-то раз, ярким весенним утром в классе возник он. Высокий, прямой. С длиннющей седой бородой, белой лохматой головой, в крошечных круглых очках, помещающихся на кончике унылого носа так, что крошечные серенькие глазки с прищуром смотрели поверх оправы. Немыслимые мешковатые серые хлопчатые штаны, какая-то нелепая рубаха, допотопные сандалеты на босу ногу Он был похож на картинку из учебника, где изображались самые неимущие слои населения послевоенного периода. Но уж никаким образом не на учителя. С нашей, тринадцатилетней точки зрения, лет ему было примерно сто! На доске огрызком мела он накарябал «Аскольд Семенович Собакин». Класс вымер. Даже хихикать не стали, настолько это было все нелепо и никак не вязалось с настоящим временем. А между тем, учитель математики Аскольд Семенович оказался весел как птичка. Он не задавал заданий. Он не объяснял материал. Он редко кого-то вызывал к доске. А все классное время проводил в длиннейших разглагольствованиях на самые разные темы. Монолог этот проходил под мерное жужжание сорока двух детских голосов, потихоньку обсуждавших свои дела. И вновь наступили безмятежные дни безделья. Средняя школа валяла дурака, математики как бы и не было. Старшие классы, как выяснилось, тоже не утруждались этим предметом. Аскольд Семенович лихо загибал анекдотики на уроках, обращаясь преимущественно к хорошеньким старшеклассницам. Причем, анекдотики были рисковые, на грани, так сказать, приличествующих в школьных стенах. Гром грянул внезапно. Под конец года началась зачетная неделя. Аскольд Семенович радостно, по-детски улыбаясь, выставил тридцать двоек и двенадцать «трояков» особо старательным зубрилкам, которые, как выяснилось, все же умудрялись самостоятельно заниматься. Настроения ему это не испортило нисколько. Под возмущенные крики и слезы бездельников он выплыл из класса ровно по звонку, секунда в секунду. Привычки задерживаться для выдачи домашнего задания у него не было. Неизвестно, что было бы, если бы сплетня о двойках по математике у половины старших школьников, долетела бы до РОНО. Но, к счастью, внезапно в ситуацию вмешался директор, испугавшись глобальной порчи общих показателей школы. Какое объяснение произошло в директорском кабинете неизвестно. А известно лишь то, что на следующий день, поутру Аскольд Семенович вплыл в класс с неизменной радостной и детской улыбкой на заросшем седой бородой лице и сообщил, что все двоечники получают тройки «авансом». А пересдача назначена после летних каникул. Ну, а в следующем году я уже была в другой школе. Что забавно в математической.
И вот, на зимней заснеженной трамвайной остановке стоит он! Без малого тридцать лет прошло! Высокий и прямой! Длиннющая седая борода реет по ветру, белые волосы разлохмачены В крошечных прямоугольных очках, помещающихся на кончике унылого носа так, что крошечные серенькие глазки с прищуром смотрят поверх оправы. Немыслимые мешковатые серые хлопчатые штаны, какая-то нелепая куртка, боты «прощай молодость» Впервые я увидела его жену крошечную, согбенную от прожитых лет и болезней, в очках с огромнейшими линзами, в безнадежно старомодном пальто. Они стояли, на фоне серой небесной дымки, как скульптурное изваяние, держась за руки, абсолютно неподвижно и спокойно. Он возвышался над ее сгорбленной фигуркой, будто столп каких-то мифических устоев вымышленной страны. Казалось, они парили вне времени и пространства, словно пришельцы из иного измерения, случайно проявившиеся в это время на этом месте. Мне нестерпимо захотелось подойти. Подойти и спросить. Но я не двинулась с места. Потом вошла в другую дверь подошедшего трамвая.
Спросить. «Ну, а вы-то, почему отсюда не уехали!?»
Счастливый человек
У нас, в Императорском училище глухонемых сегодня с утра все волнуются, будто первоклассники. Хотя, какие мы теперь «императорские» Уже с восемнадцатого года мы «Петроградский Институт глухонемых»! Институт! Уму непостижимо Нам бы питомцев своих класса бы до третьего в знаниях дотянуть. Об институтском образовании тут никто и не мечтает. Годам к четырнадцати если писать-читать обучатся, так настоящая педагогическая удача. Детишки-то запущенные к нам поступают. У нас ведь прием с семи, как в обычной школе А до семи? То-то В первый класс иных ребятишек чисто зверенышами притаскивают, с ними же дома совсем общаться не умеют. Так, пока обогреем, пока приголубим, а уж потом и учить. Главное ведь профессию в руки дать! Из наших воспитанников многие к ремеслу и рукоделию способны. Хорошо, если ребенок просто немой или слабослышащий. С этими еще как-то дома справляются. А остальные? Вот, к примеру, в моем классе девять учеников. Просто глухонемых всего четверо! А еще три олигофрена и два дауненка Машенька и Коля. Вот, и учим всех вместе, а что делать А тут переименовали нас в «Институт». И смешно и грешно, ей, Богу.