Хорошо, когда парта стоит у самого окна! Но позавчера Саньке не повезло.
Надежда Петровна, заметив, что Коншаков больше смотрит на улицу, чем на классную доску, пересадила его на "Чукотский полуостров" - так ученики называли щербатую парту в дальнем углу класса.
Но пропустить ледоход было никак нельзя.
Санька вступил в переговоры с Петькой Девяткиным, и тот, выговорив полкарандаша, согласился на время уступить ему свое место у окна.
Начался последний урок.
Неожиданно за стеной как будто треснуло стекло. Звук был отдаленный, слабый, но настороженное ухо мальчика отлично уловило его. Санька припал к окну. Река еще была недвижима, спокойна, но вот по бурому панцирю льда прошли извилистые трещины, показались разводья, хлынула, бурля и пенясь, вода, и вся река дрогнула, зашевелилась и неторопливо, словно пробуя силы перед дальней и нелегкой дорогой, пришла в движение.
И тогда весь класс услышал радостное восклицание:
- Пошло! Идет!
- В чем дело, Коншаков? - подняла глаза преподавательница математики. - Почему ты опять перебрался к окну?
- Лед тронулся, Надежда Петровна! - пояснила Маша и с завистью посмотрела на Саньку. Всегда он первый замечает ледоход! Но это просто потому, что у него такое счастливое место, у самого окна.
Надежда Петровна надела на нос очки, подошла к окну и посмотрела на реку.
- Действительно, - согласилась она. - Ну что ж. время, закон природы. - И, вернувшись к своему столу, обычным глуховатым голосом Надежда Петровна предложила Саньке вновь сесть на заднюю парту.
Санька вздохнул, поменялся с Петькой местами и невольно вспомнил Андрея Иваныча.
Андрей Иваныч был строгий учитель, но всегда, когда начинался ледоход, он сам отковыривал замазку у окна, распахивал рамы и вместе с ребятами долго смотрел на реку.
"Отыгралась зима-хозяйка! Теперь нашу тишайшую Стожарку не остановишь - до моря добежит", - говорил он и глубоко вдыхал весенний воздух.
А ветер с реки врывался в класс, листал страницы учебников, парусом надувал географическую карту, и ученикам казалось, что синие реки и озера на ней так же оживали и начинали двигаться, как их маленькая река Стожарка за окнами.
И даже у старенького заячьего чучела, что всю зиму прожило в шкафу, шевелились уши и взъерошивалась шерстка, словно заяц собирался выпрыгнуть из класса на улицу и бежать без оглядки до первой пригретой солнцем проталины.
Долго тянулся в этот день последний урок.
Санька даже подумал, что школьная сторожиха тоже загляделась на ледоход и совсем забыла следить за часами.
Наконец прозвенел звонок.
"На реке идет лед, - казалось, говорил он Саньке, - вода рвет и мечет, выходит из берегов, а ты все еще сидишь в классе и решаешь задачки. Разве это в твоих привычках - пропускать такие события, как ледоход или половодье, дождь с градом или первый снег, бурелом в лесу или пожар в селе!"
Санька на ходу засунул книжки в сумку от противогаза, заменявшую ему школьный ранец, выбежал на крыльцо и прислушался. Глухо и деловито шумела вскрывшаяся река.
Она разрезала пополам большое село Торбеево, на краю которого стояла школа, потом, причудливо петляя, вырывалась в луга и поля, пересекала редкое мелколесье и, тесно прижимаясь к обрывистому берегу, подходила к Стожарам.
Вскоре на школьном крыльце собрались все стожаровские ученики. Завязался спор, каким путем идти домой: через узкий дощатый настил, по которому ходили в школу всю зиму, или окружной дорогой, через мост.
Алеша Семушкин, юркий, как вьюн, рассудительно заметил, что дощатый настил через реку, наверное, уже снесло ледоходом и идти надо большаком, через мост.
Петька Девяткин в душе согласился с Семушкиным, но на всякий случай посмотрел на Саньку.