Осторожно заполняя, не скупясь, сочащиеся глубокие ссадины на разбитых руках густыми прозрачными каплями из наполовину смятого тюбика с кремом после бритья (в горах он всегда использовался им как наружный обезболивающий антисептик в случае таких вот подтеков и царапин), он пасмурно поглядывал на широченный ствол коренастого дерева с низкой развесистой кроной. Дерево торчало неподалеку с краю каменистой полянки. Он уже почти различал в основании растения, на согбенном годами приземистом користом бедре проплешину и скудный пучок тесно усаженных там длинных аккуратно оперенных стрел. Выше них, рабочей стороной кверху и наискось, небрежно и прочно сидел, раскачивая сварным колечком, блестевший на солнце кукри. Оба инструмента слушались тренированной руки. Аппетит, сильно уже наглевший к вечеру, давал о себе знать все громче, подстрелить пока, к сожалению, ничего еще не удалось. Гонгора теперь довольно ловко управлялся с этим ладно сработанным увесистым приспособлением, лишь большим усилием до самого плеча оттягивая тугую тетиву, с приличного расстояния впритирку сажая в дерево одну стрелу за другой и не оставляя вроде бы уже дичи никаких шансов, он знал оружие теперь, можно сказать, как свои родные лесовички, чувствовал его натянутыми нервами и душой, не на шутку растревоженной древними инстинктами. Страшная все-таки штука, с удовольствием думал Гонгора, вытаскивая каждый раз прочно застревающие в теле дерева стрелы. Он не терял надежды расчленить оперенную гусиным пером попку одной из стрел надвое наконечником другой, он где-то слышал, что это уже умели делать до него раньше. Но это не к спеху, конечно, торопиться, в общем-то, некуда, сейчас следовало в течение двух-трех дней заслуженно отдыхать. Судя по карте, выдранной из автодорожного атласа, где-то выше реку должен был пересечь новенький хайуэй с новеньким мостиком, в низине и ниже, дальше к западу обнаружился некий невзрачный, некогда бывший по слухам закрытым, ныне же вполне открытый всем залетным ветрам периферийный полунаучный городок, колония-монастырь очкариков с тихо пьющей фермерской прислугой, местный мишн Академии наук, островок натужной высокообразованности в море дипломированной глупости, совсем утонувший, надо полагать, в складках живописных гористых возвышенностей и зелени. И гоплиты, конечно, куда ж без них. Мужики. Крепкопахнущие узкозадые самцы. Унылое противостояние процветающей контрабанде «цветов» и наркоте. И бабки, конечно. Сонмы бабок в цветастых шалях и платках, видевших шорты только по телевизору. Все это было малоинтересным и не заслуживало внимания. Еще выше начинались труднопроходимые без специального снаряжения предгорья хребта, там же, рассказывали, некогда скрывалось скромное пристанище монаха-отшельника, не добитого в свое время даоса, не поделившего что-то разом с властями и скорой на руку братвой, куда Гонгора рвался поглядеть-поползать уже третий год. Монах, говорят, был мудр, умел наступать на мозоли, мог многому научить, окончательно слился с природой и успел, по мнению немногословных браконьеров, дальше других-прочих уйти по своей Лунной тропе к Истине. Никто никогда ее не видел, но все почему-то к ней рвутся выкладывая из голов оппонентов межевые холмы и сдвигая континенты. Гонгора сложил листок. Таежные темные леса в среднем течении Огамы-Нильсаан и вплоть до не менее мрачных и холодных возвышенностей Лунного нагорья были мало приспособлены к пешим прогулкам, так что вероятность повстречать кого-то на этом отрезке сохранялась еще невысокой. Все перемещения здесь осуществлялись по преимуществу геликоптером спасателей либо моторной лодкой, либо, по необходимости, скажем, в целях вкусить приключений и ледяной водицы на белопенных бурливых порогах и попробовать не разбиться или чтобы, к примеру, тихо и достаточно быстро переправить поближе к метрополии контрабанду, на плоту. Но случалось такое не часто, воды в этих предместьях были шумливы и быстры, имели дурную славу и решиться на ночь глядя пуститься в плаванье мог тут не каждый.
Гонгора посмотрел на Лиса. Ни в каких городах тот не нуждался. Он не плохо чувствовал себя безо всяких городов, если бы еще рацион подняли до приемлемого уровня, ни о чем лучшем с его конституцией и запросами нельзя было и помыслить. Сурки, к слову сказать, ему очень нравились, но они требовали неслыханной терпеливости и изворотливости. Дело с сурками продвигалось плохо. Улисс тоже отдыхал, загнанно дышал, рассевшись рядом, раскачивая влажным вогнутым кончиком языка, рассеянно бегая по сторонам темными бестыжими глазками и неопределенно улыбаясь, улавливая носом достигавшие его запахи и с удовольствием следя за удивительными метаморфозами вермишели и рыбок самых скромных размеров в жидковатой гречневой пурге, что вольно болталась в разношенных сводах черного от наслоений копоти котелка. Это была хорошая еда. Вот к этому он никак не мог привыкнуть. Гонгора отчетливо чувствовал исходившее от него глубокое удовлетворение относительно общего состояния дел на сегодня с небольшим налетом мягкого недоумения. Улисс не сразу оставил попытки убедить Гонгору, что тот занимается ерундой и систематически портит добрую еду. Ладно, пробормотал Гонгора, здоровее будем. Все болезни от переедания. Он видел перед собой старую картинку с затрапезным Лисом, блуждающим по кухне и квартирному коридору из угла в угол с уже практически пустой большой родной кастрюлей в зубах, будучи не в силах с ней расстаться не от голода, а больше по привычке, роняя ее на линолеум, с грохотом обрушивая члены на пол. Если ее не отнять, он так и будет до вечера придавать полированным металлическим стенкам неестественный блеск.