Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Евгения заплакала и досказала уже, давясь слезами:
Так мама и не простилась с Оникой Ивановичем. Замертво упала
Милентьевна вернулась из лесу в четвертом часу пополудни ни жива ни мертва. Но с грибами. С тяжелой, поскрипывающей на ходу берестяной коробкой.
Собственно, по скрипу этой коробки я и угадал ее приближение к шалашику на той стороне, под елями, я все-таки не выдержал и переехал за реку.
Евгения, еще больше моего измученная ожиданием, начала отчитывать свекровь, как неразумного ребенка, едва мы переступили за порог избы.
Ее поддержала баба Мара.
Баба Мара, здоровущая, краснолицая старуха с серыми нахальными глазами, и Прохор оба на взводе уже не первый раз сегодня наведывались к нам. И каждый раз твердили одно и то же: где гостья? Почто прячете от людей?
На Милентьевне не было сухой нитки, она посинела и сморщилась от холода, как старый гриб, и Евгения первым делом стала снимать с нее мокрый платок и мокрую пальтуху, потом достала с печи нагретые валенки, натянула на них красные покрышки.
Ну-ко, сапоги-то сырые стянем скорее да в баню пойдем.
А вот в баню-то тебе, тета, как раз и нельзя, веско сказал Прохор. Он сидел у малой печки и покуривал в душничок.
Сиди! прикрикнула на него Евгения. Они шары нальют, не знай, чего начнут молоть.
А чего не знай-то? По медицине.
По медицине! Это в баню-то нельзя по медицине?
Ну! У ей, может, воспаление легких. Тогда как?
Евгения заколебалась. Она посмотрела в растерянности на Милентьевну та, тяжело дыша, с закрытыми глазами сидела на прилавке у печи, посмотрела на меня я еще меньше ее понимал в медицине и в конце концов решила не рисковать.
Короче, Милентьевну вместо бани водворили на печь.
Баба Мара, которая все время, пока шел обмен мнениями насчет бани между Евгенией и Прохором, с усмешкой качала своей крупной головой в красном сатиновом повойнике, тут сказала:
Ну, рассказывай, где была, чего видела.
А чего надо, то и видела, тихо ответила с печи Милентьевна.
А ты нам скажи чего, ухмыльнулась баба Мара. Поди, опять на Богатке была да клады искала?
Ладно, давай, миролюбиво заметила Евгения, чего ни искала, не наше дело. Вишь ведь, едва прибрела, едва дышит.
Баба Мара басовито захохотала, и я с удивлением увидел, что у нее целехоньки все зубы, да такие крепкие, крупные.
Проха, ты сказывал, пожни колхозникам давать стали, те, которые кустом затянуло, а про расчистки наши ничего не сказывали?
Начался длинный и пустой разговор о расчистках, о целине.
Прохор потребовал от меня, как человека, по его словам, живущего в одном городе с главным начальством нашей жизни, ясного ответа: почему в южных краях заново распахивают целину, а у нас, наоборот, взят курс на ольху да осину? (Он так и выразился.)
Я что-то не очень определенно стал говорить о невыгодности земледелия в глухих лесных районах, и Прохор, разумеется, сразу же припер меня к стенке.
Так, так, воскликнул он не совсем своим голосом, не иначе как подражая какому-то местному оратору, теперича невыгодно? А в войну, дорогой товарищ? Выгодно было, я вас спрашиваю, в период Великой Отечественной? Одне бабы, понимать, с ребятишками все до последней пяди засевали
К Прохору немедленно присоединилась баба Мара ей почему-то всегда доставляло удовольствие задирать меня.
Наконец я догадался, каким доводом сразить своих оппонентов, бутылкой «столичной».
Правда, домовитой и экономной Евгении не очень по душе пришелся такой способ выпроваживания непрошеных гостей, но когда они, опустошив бутылку, с песней и в обнимку вышли на улицу, и она вздохнула с облегчением.
Свое окончательное отношение к гулякам Евгения выразила, когда стала убирать со стола, она терпеть не могла всякий беспорядок и разор.
Нет, видно, не только поля лесеют, лесеет и человек. Господи, слыхано ли ране, чтобы пьяные урваи в дом к Милентьевне врывались? Да скорее река пойдет вспять. Бывало, мама-то идет, ребятишки возле взрослых шалят: «Тише вы, бесенята! Василиса Милентьевна идет». А когда пройдет мимо: «Ну, теперь дичайте. Хоть на голове ходите». Так вот ране маму-то почитали. Есть-то как будешь? спросила Евгения у свекрови, которая все это время тихонько постанывала на печи. Спустишься? Але на печь подать?
Не надо, чуть слышно ответила Милентьевна. Потом поем.
Когда потом-то? С утра ничего не ела. Ну-ко поешь. Хорошая у нас сегодня ушка, с перчиком.