Призывая проклятия на волшебников и все их творения, она занесла посох над головой и со стуком опустила в огонь, в самую жаркую часть пламени.
Эск вскрикнула. Звук пролетел сквозь пол спальни и серпом взрезал темный домик.
Матушка была старой, усталой женщиной и не совсем хорошо соображала после долгого и тяжелого дня, но, чтобы выжить, ведьма должна научиться делать поспешные и очень смелые выводы. Матушка еще смотрела на охваченный пламенем посох и прислушивалась к доносящимся сверху воплям, а ее руки уже тянулись к черному чайнику. Она опрокинула воду на огонь, выхватила из очага посох, над которым поднимались клубы пара, и взбежала по лестнице на второй этаж, с ужасом думая о том, что ей предстоит там увидеть.
Эск сидела на узкой кровати, целая и невредимая, но вопящая во все горло. Матушка прижала ее к себе и попыталась успокоить; она не знала точно, как это делается, однако рассеянное похлопывание по спине и неопределенные ободряющие звуки вроде бы достигли цели. Крики перешли в рыдания и, в конце концов, в тихие всхлипы. Матушка разобрала слова "огонь" и "горячо", и ее губы сжались в тонкую горькую полоску.
Наконец она уложила девочку, укрыла ее одеялом и тихо, крадучись, спустилась по ступенькам.
Посох снова стоял у стены. Матушку ничуть не удивило то, что на нем не было ни одной подпалины.
Она развернула качалку к посоху и уселась, подперев подбородок ладонью. Весь ее вид выражал мрачную решимость.
Вскоре кресло начало само собой покачиваться. Его скрип был единственным звуком в тишине, которая сгущалась, растекалась и заполняла кухню, словно ужасающий темный туман.
***
Утром, перед тем как Эск проснулась, матушка спрятала посох в соломенной кровле - от греха подальше.
Эск позавтракала и выпила кружку козьего молока. События последних суток не оставили на ней и следа. Она впервые провела в домике матушки больше времени, чем требуется для короткого визита вежливости. В общем, пока старая ведьма мыла посуду и доила коз, Эск постаралась максимально использовать подразумеваемое разрешение исследовать окрестности.
Вскоре она обнаружила, что жизнь в домике не так уж и проста. К примеру, существовала проблема козьих имен.
- Но у них должны быть имена! - воскликнула она. - У всего есть имя.
Матушка посмотрела на нее из-за округлого, грушевидного бока старшей козы и выдавила в невысокое ведерко тонкую струйку молока.
- Ну, наверное, на козьем языке у них есть имена, - неопределенно пробурчала она. - Но к чему им имена на человеческом?
- Видишь ли... - начала Эск, запнулась и, подумав какое-то время, спросила:
- А как тогда ты заставляешь их делать то, что тебе от них требуется?
- Они просто делают это, а когда я им нужна, они орут.
Эск с серьезным видом протянула старшей козе клок сена. Матушка следила за ней задумчивым взглядом. У коз действительно имелись имена друг для друга, и она прекрасно это знала. Имена были самые разные: "коза-мой-ребенок", "коза-вожак-стада", "коза-моя-мать" и полдюжины других, не последним из которых было "коза-которая-стоит-здесь". Еще козы славились сложной иерархией внутри стада, четырьмя желудками и пищеварительной системой, которая деловито урчала всякую спокойную ночь. Матушке всегда казалось, что называть все это, например, Ромашкой - значит оскорблять благородное животное.
- Эск, - решившись, позвала она.
- Да?
- А кем бы ты хотела стать, когда вырастешь?
На лице Эск отразилось недоумение.
- Не знаю.
- Ну, - сказала матушка, не переставая доить, - как по-твоему, что ты будешь делать, когда вырастешь?
- Не знаю. Наверное, выйду замуж.
- А ты хочешь?
Губы Эск начали было произносить "не з...", но она поймала матушкин взгляд, остановилась и немножко подумала.