Как дела?
— Гурский? — вкрадчиво спросил Петр Волков, и в телефонной трубке явственно услышался характерный щелчок, подозрительно напоминающий знающему человеку звук взведенного пистолетного курка. — А ты где, дружок?..
— Петь, это там у тебя зажигалка щелкнула?
— Ну давай, еще чего спроси… Давай-давай, чтобы уж за все сразу…
— Да нет, это я так просто. Петь, если это волына, так ты ее лучше дома оставь. Меня здесь с автоматами стерегут.
— Ты где, гад?
— Так об этом-то и речь. Только, Петя, ты не перебивай, я не могу долго говорить, я в ментах. Лазарский в больнице, его на «скорой» увезли. Тебе бы надо его найти и привезти сюда, чтобы он сказал, что это не я его порезал. А то меня утром упакуют к чертовой матери, ты же знаешь. А потом дело заведут, и поди доказывай. Ну? Ты там проснулся?
— А ты не пьяный? — недоверчиво и обречено спросил Волков.
— К сожалению…
— К сожалению — да? Или, к сожалению — нет?
— Не в этом дело.
— Ясно. И документов у тебя тоже нет с собой, конечно же.
— Натюрлих.
— Давай быстро и в двух словах.
— Ну… Лазарик позвонил пару часов назад, помираю, дескать, и трубку повесил. Я — к нему. Он лежит весь в кровище и не дышит. Я, натурально, «скорую» вызвал, ментов, так, мол, и так. Все вместе и приехали. А он, гад, лежит носом в подушку, по пояс голый, и то ли живой, то ли нет… Ну, труп трупом. Врачи к нему — пульс на шее щупать, а он ни с того ни с сего вдруг: «Какого хера?..» И доктору — в дюндель, тот еле увернулся. Ну, тут менты врачей в сторонку — дескать, кто это, мол, вас так и почему в комнате разгром? И это кто такой? Вы его знаете? А сами в меня пальцем тычут. Короче, его на «скорой» увезли, а меня сюда. «Зачем, — говорят, — ты его убить хотел?» Я им: «Так я же сам всех вас и вызвал!» А они: «Конечно. Ты же у нас самый умный…» А? Представляешь?..
— Представляю. А откуда Лазарского увезли?
— Так с Черной речки же. Со старой квартиры.
— А как он вообще в Питере оказался?
— Подшиваться приехал. Петя, мне говорить долго нельзя, я же прямо из камеры по трубке, еще застукают. Ты его через справочное «скорой» найди и приволоки сюда. А то я не знаю, во сколько у них здесь смена караула, меня же еще ночью привезли. Утром новая смена заступит, меня оформят и… это самое…
— Ладно, все. Жди. Да, а где ты, в самом-то деле?
Гурский назвал номер отделения милиции и отключил телефон.
Глава 3
Лежащий до этого момента неподвижно в дальнем углу нар обитатель камеры, которого Адашев-Гурский, исходя из его размеров, принял за ребенка, приподнялся, перебрался поближе и, оказавшись достаточно взрослым мужчиной-лилипутом («маленьким» надо бы его называть, как именует сам себя этот народец), тем не менее совершенно детским голосом сказал:
— А мне бы можно… позвонить? Только я кода Пензы не знаю. А вы не знаете?
— Не знаю, — сказал Гурский.
— А мне и звонить-то некому, — сказал тот, что докуривал сигарету. — Слышь, мелкий, а ты чего — из Пензы?
— Из Пензы.
— А сюда чего приперся?
— Пальтишко хотел купить.
— Купил?
— Опять не успел, — вздохнул маленький.
— Бедолага… Братан, дал бы еще закурить, а?
Александр протянул пачку.
— Спасибо, братан. Ты это правильно, ты так на том и стой: я не я и хата не моя. А то им, знаешь… им только слово скажи, навесят столько, что… У тебя ходка первая?
— Ну… вроде да.
— Еще ничего. На крайняк — непредумышленное, пятерик от силы. А если этот твой терпила выживет, то всяко химия, жить можно. Как себя поставишь, конечно. А на хате до суда матом не ругайся. Тюрьма этого не любит.
— Да не трогал я его.
— А я и говорю — на том и стой. Не трогал — и шабаш. Пусть сами маракуют. Им только слово скажи. Вообще молчи, понял? Если сможешь, конечно. Пусть сами доказывают. Презумпция невиновности, слыхал?
— Слыхал.
— Ну вот.