Маурильо просто не в силах идти в ногу ее временем, вот и все.
Нортроп собрался ехать домой. — Закончился трудный день.
Вечером в восемь часов Нортропу сообщили, что старого Гарднера подготовили к операции. В десять позвонил главный хирург телесети доктор Стил и доложил, что она оказалась неудачной.
— Он скончался, — проговорил Стил ровным, бесстрастным голосом. — Мы сделали все, что могли, но больной находился в скверном состоянии. Образовались тромбы, сердце просто-напросто разорвалось. Ни черта у нас не вышло.
— А ногу отрезали?
— Да, конечно. Уже после того, как он умер.
— Все записали на видеоленту?
— Сейчас обрабатываем.
— Хорошо, — бросил Нортроп. — Спасибо за звонок.
— Сожалею о неудаче.
— Не волнуйтесь, — успокоил Нортроп. — С кем не случается.
Утром Нортроп ознакомился с отснятым материалом. Просмотр проходил в зале на двадцать третьем этаже, все заинтересованные лица сидели рядом: его новый помощник Бартон, несколько заведующих отделами, два монтажера. Холеные девицы с соблазнительными грудями раздавали наушники-усилители. Роботов сюда не пускали.
Нортроп надел наушники. Сработал контакт, и он почувствовал знакомый импульс волнения. Когда включился усилитель восприятия, излучение на миг рассеялось по залу. Экран прояснился.
На нем возник старик. И гангренозная нога. И доктор Стил, полный сил и энергии, с ямочкой на подбородке, лучший хирург сети; его талантливая голова стоила двести пятьдесят тысяч долларов в год. В руке Стила сверкал скальпель.
Нортроп начал потеть. Биотоки чужого возбужденного мозга передавались через усилитель, и режиссер ощутил, как вздрогнула гангренозная нога, как по лбу старика разлилось слабое облако боли, ощутил упадок сил и предсмертное состояние восьмидесятилетнего человека.
Пока суетились сестры, готовя Гарднера к ампутации, доктор Стил проверял электронный скальпель. На готовую для демонстрации ленту належится музыка и дикторский текст — сладкое к горькой пилюле, а сейчас Нортроп видел перед собой лишь немые кадры и чувствовал биотоки мозга больного.
Голая нога заняла пол-экрана.
В тело вонзился скальпель.
Нортроп содрогнулся, ему передалась чужая боль. Он ощутил ее, неистовую, жгучую, адскую, пронизавшую все его существо, когда скальпель рассек воспаленную плоть и гниющую кость. Нортропа била дрожь, он закусил нижнюю губу и сжал кулаки. Но вот мучения кончились.
Боль ушла. Сменилась катарсисом. Нога больше не посылала импульсы усталому мозгу. Наступил шок, убивший боль, и с ним пришло успокоение. Стил продолжал операцию, принесшую смерть старику. Он снова пришивал ампутированную ногу к навсегда уснувшему телу.
Замелькали темные кадры, и экран погас. Позднее съемочная группа увяжет отснятый материал с интервью, которые дадут родственники старика Гарднера, может быть, добавит кадры похорон, высказывания ученых по проблемам гангрены у людей пожилого возраста. Но это уже незначительные детали. Главное — запись передала то, чего требовали зрители: подлинное, тошнотворное ощущение чужой боли, они его получили в полной мере. Это был бой гладиаторов без гладиаторов, мазохизм под личиной борьбы за здоровье человека. Запись получилась. Лента завладеет миллионами зрителей.
Нортроп смахнул пот со лба.
— Похоже, мы устроили для себя неплохое представление, ребята, — с удовлетворением заключил он.
Это чувство удовлетворения не покидало его, когда он возвращался домой. Весь день прошел в напряженных трудах: Нортроп вместе с помощниками доводил запись до полной кондиции, монтировал кадры, отшлифовывал детали. Он наслаждался искусной работой. Она помогала забыть омерзение, вызванное кое-какими картинами.
Когда Нортроп покидал здание, уже опустилась ночь.