— В разных армиях мира — по-разному. А если ты в ином, фигуральном, так сказать, смысле, то я тебе докажу, — продолжал Гурский, ковыляя вслед за Волковым вниз по лестнице. — Слушай, били меня по голове, а чего ноги-то так болят, а?
— От пьянки.
— Чушь! Скорее всего, на днях я занимался спортом. Но когда? И где? И приличной ли была компания? Петя, не спеши, умоляю, это же пятый этаж, старый фонд, лифт крякнул, у нас долгий путь, необходимо рассчитать силы. И вот что важно — каким конкретно видом спорта я занимался? Ведь, ты мне не поверишь, но далеко не всеми я владею в совершенстве. Так ведь и со стыда можно сгореть.
— Ты же многоборец.
— Это все в юности. Там, где амбиции, поллюции и отсутствие похмелья. И потом я, например, совершенно не знаком с приемами смертельной борьбы борицу, которыми владел профессор Мориарти, а мы ведь вступаем в схватку с преступным миром. Как быть?
— Я дам вам парабеллум.
— Мы с Джеймсом Бондом предпочитаем «Вальтер ППК» и чтобы непременно в кобуре от Бернса-Мартина. Далее, ты спросишь, мол, почему я напялил эту куртку в такую жару? А я тебе отвечу, что, выходя из дома в компании друзей, никогда не знаешь, в какое время года вернешься. Помню, встречаю как-то Курехина в «Сайгоне», май месяц, жара не по сезону, а он стоит — демисезонное пальто через руку и шапка под мышкой — и говорит: «Когда я выходил из дома, на улице было минус два». А? Отсутствие дара предвидения.
— А ты бы на его месте в шортах вышел?
— Ой! Слушай, как ноги-то болят… что же я все-таки делал? Знаешь, я как-то поймал себя на том, что изрядную часть собственной биографии знаю со слов друзей. Странное ощущение, друзья-то и соврут — недорого возьмут, а ты потом и живи как хочешь…
— Так, может, ты по пьянке куда-нибудь вляпался?
— Исключено. Я всегда себя контролирую. И никогда не пьянею. Ты же знаешь.
— Куда футболку девал?
— Какую? Шутка. Надо бы позвонить Берзину и спросить, как я тогда домой-то попал. Потому что на следующий день я поехал в Колпино, а потом было уже сегодня и пока есть. Эта лестница когда-нибудь кончится? Наконец-то.
Солнце слепило глаза даже через очки. От асфальта шел запах гудрона. В затененной глубине василеостровского дворика на скамеечке у чахлого газона сидел парень в полосатой рубашке и читал газету. В воздухе летал тополиный пух.
— Хочешь, угадаю, на какой машине ты приехал? На этой, — и Александр указал рукой на большой черный джип, стоящий у парадной. — А ведь я не знал. Я догадался.
— Ныряй быстрей, на твою рожу пялятся.
— А тебе стыдно со мной рядом стоять? Я тебя компрометирую, да?
— Да залезай ты.
— А знаешь, как я догадался? — продолжал он, когда джип, вырулив из подворотни и мягко перевалившись через бордюрный камень, вывернул на Малый проспект. — Потому что других-то машин во дворе не было. Понял? Вот тебе: редкостный дар предвидения — раз, — начал оттопыривать на американский манер пальцы от сжатого кулака, начиная с большого, — дедукция — два, феноменальная память — три, железная логика — четыре и могучий, нечеловеческий интеллект — пять. Вот! Понял? Просто пальцев на руках не хватает. А ты говоришь, пустая… — он опустил голову на грудь и, глубоко вздохнув, заснул.
Волков поднял с правой стороны черное тонированное стекло и, не отрывая взгляда от потока машин, с удивлением и удовольствием прислушался к движениям того, что заспанно ворочалось, разминая затекшие бугры мышц, и, еще не открыв глаза, скалило зубы в сокровенной глубине его сущности. В нем просыпалось нечто, даже бывшими сослуживцами за глаза с оп8асливым уважением называемое «Волчара».
— Я к вам пришел навеки поселиться. — Адашев-Гурский бросил сумку в прихожей квартиры Волкова, снял куртку и уселся на диване в гостиной.