Я приезжаю за расчетом, и тот же директор пытается меня сожрать за акт братания с ребенком — а именно так следует расценивать факт обмена деталями одежды, — отказывает в деньгах, требуя сиротское имущество назад. Я возвращаюсь домой, перерываю весь свой скарб, но, увы, тщетно. В принципе, ничего странного. На следующий день звоню в детдом, сообщаю об утрате и обещаю компенсацию. Мне категорически не верят, вплоть до обыска и расправы. Или расправы и обыска. Ну? И что за этим? А за этим — тайна. Тайна и бандиты. — Он закурил сигарету.
А что мы можем противопоставить тайне? Ум! Гибкий и пытливый ум. Недюжинный интеллект. — Мысленно встал и раскланялся сам с собой. — Но что мы можем противопоставить бандитам? Что мы можем сделать? Убежать! Не-ет… Зарычать? Нет. Ну-у? Пра-авиль-но: «Мы с тобой одной крови. Ты и я». Не совсем, правда, но… Бытие определяет сознание. А житие наше, Господи…
Закончив рассуждать, Адашев-Гурский пододвинул к себе телефон и, уверенно не попадая пальцем решительной руки в дырочки диска, набрал номер. На другом конце трубку сняли со второго гудка.
— Слушаю.
— Петр?
— Да. Ты, Сашка?
— Вас беспокоят из Лиги Наций. Комитет сексуальных реформ.
— Кончай трепаться, на трубу звонишь. Говори, что надо?
— Лимон баксов и «Вальтер ППК».
— В штопоре?
— Обижаешь. Можешь заехать? Мне необходима перевязка, я весь кровоточу,
— В штопоре. Иди в жопу.
— Нет, Петюнь, я серьезно, можешь заехать? Очень надо.
— Ну, в общем, я уже здесь, на Васильевском. Жди через полчаса. Роджер.
— Кто?
— Конец связи. Хрен в пальто…
Ровно через полчаса в квартире Адашева-Гурского посреди комнаты, чуть расставив ноги и глубоко засунув руки в карманы брюк, стоял мужчина и скептическим, чуть насмешливым взглядом рассматривал все вокруг.
Лет ему было на вид от тридцати до сорока пяти — в зависимости от того, на сколько он сам хотел выглядеть в данной ситуации и в данный момент. Одет он был просто, но дорого, роста чуть выше среднего, крепкий.
Люди посторонние могли бы принять его и за бандитского авторитета, и за президентского пресс-атташе, опять-таки — кем ему самому хотелось выглядеть сию минуту. И еще — в его серых, чуть усталых глазах было что-то такое, от чего у всех баб, хоть раз в жизни испытавших оргазм, моментально становилось тревожно на душе.
— Ну что? Расскажи нам свою историю, благородный дон.
Александр сделал зверское лицо, взвыл, а потом начал абсолютно спокойным голосом:
— Родился я в Кордове, где отец мой жил в полном довольстве…
— Ладно, Пашеко, завязывай, именем искупителя твоего, — прервал его Петр Волков. — А рожи корчить тебе, кстати, уже без надобности. Что за бомжатник?
— А вот вижу я по глазам вашим, что вы меня неправильно поняли…
— Да как же тебя понять, если ты и не говоришь ничего, пес смердящий? После совместного распития, что ли? На почве личной неприязни?
— Нет, Петр, — подчеркнуто официально произнес Гурский. — На меня наехали. Бандиты.
— Что за бред? Ты-то при каких делах? Вот ведь я же говорил — будешь к себе таскать по пьяни всяких, тебя не то что обнесут, тебя грохнут. Или хату отнимут. Душевный ты наш. Что за дела?..
— В том-то и вопрос.
— В чем?
— А в том, Петя, что я совершенно не понимаю, что, собственно, происходит в настоящий момент.
— Это у тебя с детства. Ты дело говори: что-где-когда. Почему кошатиной воняет? — Он взял со стола двумя пальцами за горлышко недопитую бутылку водки и приподнял на уровень глаз. — Первая?
— Первая, — кивнул Александр и показал пальцем на кухню. — Вторая — там. А запах… ну что запах — галлюцинация нагадила.
— В следующий раз она тебя сожрет. Который день?
— Петя, ну честное слово, я ж тебе говорю, не в том дело. Вломились, отмудохали, пока я в отрубе, — рот лентой, на голову черную шапку до пупа, руки назад.