У них тут сюжет такой, вроде как школьники к учительнице домой пришли на дополнительные занятия. Вот она их и учит…
— Она же сама в своих причинных местах совершенно запуталась. Учит она их…
— Ханжа.
— А ты всегда с собой порнуху таскаешь?
— Я? Так это же твоя кассета. А ты как бы не в курсе?
— Отродясь не было.
— Вон там лежала, вместе со всеми, только на ней ничего не написано. Я поэтому и взял, дай, думаю, взгляну, что там.
— Все страньше и страньше… Может, оставил кто-нибудь? Разные у меня люди бывают время от времени. Я уезжал на пару недель, так здесь приятель начальника моего жил. Дай-ка взгляну, что за кассета. Точно не моя.
— Стой, стой. Я этого парня знаю, кажется. Где-то я его видел… Собственно, а где? А у Невельского в детдоме я его и видел! Точно. Только вот какой-то он здесь не совсем такой.
— Так, может, не он?
— Да точно он. Только помладше выглядит, поэтому я его не сразу и узнал. Они же в этом возрасте каждые полгода меняются. Вот оно, оказывается, как. Педагог ты наш, Песталоцци Макаренков… А можно узнать, где приятель твоего начальника эту кассету взял?
— Порнуха с малолетками на каждом углу продается. А он от жены скрывался, ну и… И вообще, может, это не он оставил.
— Может быть, может быть…
— А парень в самоволке где угодно мог оказаться совершенно самостоятельно.
— Мог, мог. Как же его зовут… Александр выключил телевизор и повернулся лицом к Волкову.
— Ну и как? Вообще?.. — он покрутил в воздухе растопыренной ладонью.
— Да так, — пожал плечами Петр, выходя из гостиной, — пошли на кухню. Ты мне вот чего скажи — у тебя есть друзья какие-нибудь, скукой там, однообразием жизни утомленные? — говорил он, вынимая из пакета всякую еду. Что-то засовывал в холодильник, что-то оставлял на столе для ужина. — Ну, которым приключений на свою жопу не хватает?
— Таких нет.
— Жалко.
— Петь, давай по маленькой для аппетита, а?
— Давай, — Волков достал из холодильника бутылку «Абсолюта» и налил в две рюмочки.
— Петя, признайся честно, ты — новый русский?
— А что, хорошая водка…
— Да не о том я. — И Гурский с демонстративным недоумением уставился на крохотные рюмки.
— М-да, что-то я совсем… — Петр потер переносицу, достал два больших стакана толстого стекла и плеснул в каждый граммов по сто. Александр взял маленькую рюмочку и перелил в свой стакан, вторую — другу.
— За победу?
— За нашу победу.
— Так что ты про друзей-то, скукой замученных, говорил?
— Так нет же их у тебя. А так бы сдал им свою квартирку на неделю. Больше, я думаю, не надо. Это уже фашизм.
Гурский поставил стакан на стол и крутил в руках, примеряясь, намазанный маслом тостик ржаного хлеба, на котором лежал салатный лист, тонкий ломтик ветчины, а сверху — в маленькой лужице майонеза, естественно, — посыпанные солью колечко лука и ломтик помидора.
— Так там же вроде все в порядке.
— Не-а.
— Что, опять?
— Ага…
— Ну, знаешь… И что, опять бойцы невидимого фронта?
— Не-а. — Надев яркий клеенчатый фартук, Петр аккуратно переворачивал на сковороде деревянной лопаткой нарезанную соломкой картошку. — Бойцы, но явно из другой структуры. А адресок тем не менее пасли. Что характерно. Но все равно шелупонь.
— Что, братва все-таки на этот раз? А говоришь — шелупонь…
— Братва, она разная. Ну что?
— Несвоевременно выпитая вторая, — Гурский назидательно поднял палец, — это бессмысленно выпитая первая.
— Мудро. Сам придумал?
— На Камчатке услышал. В хорошей компании.
— Мудро и изящно, — Петр налил по второй и взял изготовленную Гурским закуску. — А я бы сюда еще и горчички.
— Возможно, возможно. А мясо я буду жарить, а то ты пересушиваешь, так только в Испании готовят почему-то. А вот во Франции я вообще сырое ел. Фирменное блюдо в одном ресторане. «Каннибал» называется.