Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Это отчасти обижало нас, а отчасти заставляло пускаться в догадки: неужели наше прошлое до того уж отягчено преступлениями, что даже волны теперешней благонамеренности не могут обмыть его?
- А порядочно-таки накуролесили мы в жизни своей! - объяснял я Глумову мои сомненья.
- Да, брат, эти дела не так-то скоро забываются! - соглашался он со мной.
И вот стали мы разбирать свое прошлое - и чуть не захлебнулись от ужаса. Господи, чего только там не было! И восторг по поводу упразднения крепостного права, и признательность сердца по случаю введения земских учреждений, и светлые надежды, возбужденные опубликованием новых судебных уставов, и торжество, вызванное упразднением предварительной цензуры, с оставлением ее лишь для тех, кто, по человеческой немощи, не может бесцензурности вместить. Одним словом, все опасности, все неблагонадежности и неблагонамеренности, все угрозы, все, что подрывает, потрясает, разрушает, - все тут было! И ничего такого, что созидает, укрепляет и утверждает, наполняя трепетною радостью сердца всех истинно любящих свое отечество квартальных надзирателей!
- Да ведь этак мы, хоть тресни, не обелимся! - в отчаянии восклицал я.
- Похоже на то! - как эхо, вторил мне Глумов.
- Послушай! кто же, однако ж, мог это знать! ведь в то время казалось, что _это_ и есть то самое, что созидает, укрепляет и утверждает! И вдруг какой, с божьею помощью, переворот!
- Мало ли что казалось! надо было в даль смотреть!
- Но ведь тогда даже чины за _это_ давали!
- И все-таки. И чины получать, и даже о сочувствии заявлять - все можно, да с оговорочкой, любезный друг, с оговорочкой! Умные-то люди как поступают? Сочувствовать, мол, сочувствуем, но при сем присовокупляем, что ежели приказано будет образ мыслей по сему предмету изменить, то мы и от этого, не отказываемся! Вот как настоящие умные люди изъясняются, те, которые и за сочувствие, и за несочувствие - всегда получать чины готовы!
И вот, в ту самую минуту, когда Глумов договаривал эти безнадежные слова, в передней как-то особенно звукнул звонок. Объятые сладким предчувствием, мы бросились к двери... О, радость! Иван Тимофеич сам своей персоной стоял перед нами!
- Иван Тимофеич... ваше благородие... вы?!
- Самолично. А что? заждались?.. ха-ха!
- Да, начинали уж, знаете... сомнения разные...
- Задумались... ха-ха! Ну, ничего! Я ведь, друзья, тоже не сразу... выглядываю наперед! Иногда хоть и замечаю, что человек исправляется, а коли в нем еще мало-мальски есть - ну, я и тово... попридержусь! Приласкать приласкаю, а до короткости не дойду. А вот коли по времени уверюсь, что в человеке уж совсем ничего не осталось, - ну, и я навстречу иду. Будьте здоровы, друзья!
Он произнес последние слова с горячностью, очень редкою в лице, обязанном наблюдать за своевременною сколкой на улицах льда, и затем, пожав нам обоим руки, вошел в квартиру.
- Хорошенькая у вас квартирка... очень, очень даже удобненькая! похвалил он, - вместе, что ли, живете?
- Нет, я в Рождественской части... - пробормотал Глумов таким голосом, как будто все сердце у него изболело оттого, что он лишен счастия жить под руководством Ивана Тимофеича.
- Ну, бог милостив! и вы со временем ко мне переедете! - обнадежил его Иван Тимофеич и, обратившись ко мне, весело прибавил: - А что, государь мой, водка-то у вас водится?
- Иван Тимофеич! вина? Есть лафит, есть херес... Господи!
- Нет, рюмку водки и кусок черного хлеба с солью - больше ничего! Признаться, я и сам теперь на себя пеняю, что раньше посмотреть на ваше житье-бытье не собрался... Ну, да думал: пускай исправляются - над нами не каплет! Чистенько у вас тут, хорошо!
Он сел на диван и светлым взором оглядел комнату. Но вдруг лицо его омрачилось: где-то в дальнем углу он заприметил книгу...
- Это "Всеобщий календарь"! - поспешил я разуверить его и тотчас же побежал, чтобы принести поличное.
- А... да? а я, признаться, книгу было заподозрел.