Виктор Каган - Зелёные блики стр 2.

Ранней ли осенью, поздней весной
сон предрассветный набухнет тревогой,
словно душа застарелой виной
перед не пройденной дальней дорогой.

И заступая во сне за черту
жизни, со смертью играющей в прятки,
вспомнишь, отбросив пустую тщету,
льнущие к ветру лёгкие прядки,

прозелень взгляда сквозь голубизну
редких просветов свинцового свода,
лунную в проруби фортки блесну,
тени под сводом вокзальным разброда.

Вспомнишь, а толку? Забыть  да никак.
Жизнь посеклась, значит будет мережка.
Катится гнутый затёртый пятак
в щель между снами. Орёл или решка?

Прозрачным ангельским плечом
летучий мыш распорет полночь
и я спрошу тебя: «Ты помнишь?»,
а ты ответишь мне: «О чём?».

О чём? Ну как же  вот тогда
промокшей улицы в начале
В ладони катится звезда
судьбы, забвения, печали.

что мелькает в поднебесьи
наплывает из угла
то ли это крылья бесьи
то ли ангела крыла
то ли это просто птица
то ли синяя сама
то ли бес в ребро стучится
то ли горе от ума
то ли ягода-кислица
то ли песенка щегла
то ли быль то ль небылица
то ли просто ты пришла

Ещё я не смею привыкнуть

Вот вечер пятого числа
к рассвету льнёт числа шестого.
И ночь прошла, и жизнь прошла,
и след растаял прожитóго.

Но рук не отвести от рук
и губ от губ, и взгляд от взгляда.
Небесный лес роняет звук
в мелодию немого сада.

И чудо звёздного следа
летит в ладони дуралею.
К тому, что это навсегда,
ещё привыкнуть я не смею.

Заполу́ночный свет в тишине.
Шелест вечности.
Шорох мгновенья.
Лунный зайчик по белой стене.
Тени с тенью соприкосновенье.
Шёпот лет сквозь растерянность слов.
Несказуемый трепет печали.
Память неотличима от снов.
Семь концов повстречались в начале.
Семь гонцов.
Семь грехов.
Семь ветров.
И седьмое  последнее небо.
Семь даров изумлённых волхвов.
Рук сплетённых бессонная треба.

Странные ночи и странные дни 
словно свеченье прозрачного звука
предощущению чуда сродни
на перекрёстке сердец перестука.

Кóротки ночи и дни не длинны,
словно о вечности жизнь позабыла.
В хрупком флаконе полной луны
запах серебряного чернобыла.

Спать и сквозь сон отзываться на сон,
рядом парящий слезой на реснице
под заоконных теней перезвон
в старом оргáне глухой половицы.

Слушать как шепчется ночь за стеной
с днём за томительный час до рассвета
Господи, это неужто со мной?
Что ж ты молчишь? И за что мне всё это?

Ночь заныкает тайну заката
и задует свечу фонаря.
Облаков обгоревшая вата
канет в темень, судьбу костеря.

Выдох вдоху откроет калитку.
Вздрогнет воздух тревогой налит.
К помутневшему лунному слитку
тропки тянутся звёздных улит.

Верить поздно, надеяться рано,
Алладина зови, не зови.
И врачуется старая рана
только тихою лаской любви.

И пешком отправляться по водам,
и парить, взявшись за руки над.
Быть собой означает свободу
рук сплетенья, а прочее ад.

Cидеть у моря, ждать погоды,
гадать наступит ли, когда,
перебирать по пальцам годы,
делить на годы и года,
чинить разбитое корыто,
латать пробоины души,
поверить, что всё шито-крыто,
пускать по водам голыши,
считать круги, не спать ночами,
морочить голову судьбе
и зябко поводя плечами,
играть на выстывшей трубе
в потёках горьковатой соли
отбою йодистому вслед,
и руки целовать Ассоли
в морщинках съёжившихся лет.

Музыка осязаема. Крупицы солёной волны
неслышно шекочут щёки и нежатся на губах.
Слова в горьковатом йода запахе растворены.
Стрелы лучей замерли на времени тетивах.

Над океаном глубь. Под океаном высь.
А между, в толще воды отражаются наши следы.
Руки замерли словно к мыси прильнула мысь,
лишь пальцы перебирают озябших пальцев лады.

Спроси меня  кто она, я бы сказать не смог,
хоть режь меня на куски, хоть просто так убей.
Она умеет ходить по воде, не замочив ног.
И я умею Но только взявшись за руки с ней.