Всего за 134.9 руб. Купить полную версию
Ушел на полстолетия вперед.
До осени 1919 года мы жили в Ченцове. Несколько раз за это время мама ездила в Петроград. Там до нее дошел слух, что отец арестован, что ему предложили работать «по специальности», быть директором государственного лесозавода где-то под Петрозаводском, но что он, мол, отказался. Какой-то авантюрист приходил к С. А. Пурышеву, единоутробному братцу отца, просил сколько-то тысяч за «выкуп» отца. Тысячи ему даны не были.
Потом в Ченцово пришло письмо от тетки нашей мамы, игуменьи Холмогорского монастыря матери Ангелины. В постскриптуме она писала: «Недавно у нас гостил Иван Афанасьевич».
Фраза эта звучала совершенно фантастически. В такое время! Отец! Гостил! В монастыре!
Много позже мы узнали, что в Холмогорском женском монастыре (вероятно, в части его) была оборудована тюрьма.
Чтобы не возвращаться к теме отца, скажу, что он, не в пример Ивану Андриановичу из «Леньки Пантелеева», не был запойным пьяницей и не оставлял семьи.
Но он мог бы и развестись с женой, и запить горькую. К этому легко могли толкнуть его и характер, и неудачно сложившаяся судьба.
После подавления эсеровского восстания и на ярославскую землю пришел голод. Летом 1919 года мама и тетя Тэна отправились на поиски более хлебных мест. Таким хлебным местом показался им татарский город Мензелинск, стоящий километрах в десяти от Камы (от пристани Пьяный Бор).
На выезд из Ярославской губернии нужен был пропуск. Запомнилась эта последняя поездка с мамой в Ярославль (много позже, в 1929 году, я был проездом в Ярославле с С. Я. Маршаком).
До Мензелинска добирались долго и трудно. Тети Тэны с нами уже не было, она вернулась в Питер. Ехали Александра Васильевна с тремя детьми, Елена Ивановна и Анна Васильевна с Ирой. На какие средства мы ехали и вообще жили не знаю. Продавали и выменивали жалкие остатки барахла.
До Мензелинска добрались поздней осенью. Из города совсем недавно ушли белые. Мне показывали сапожника, знаменитого тем, что он чистил сапоги адмиралу Колчаку.
Унылая голодная жизнь. Почему-то часто меняем квартиры. Запомнилось 45 мест пребывания.
Угарные печи, клопы, ободранные обои.
Мама жарит пирожки с кониной, мы с Васей торгуем ими на рыночной Соборной площади.
Бесконечные болезни.
Перед второй годовщиной Октябрьской революции выдают кажется, только детям по четверть фунта пчелиного меда.
Я учусь в б. реальном училище.
Читаю. Пробую продолжать свои занятия литературой. Пишу стихи, прозу, пытаюсь сочинять пьесу, которую ставим в помещении общественной столовой (зав. этой столовой Сумзин отец моего товарища по классу).
Мать уезжает в Петроград. Задерживается там. Не пишет. Вася на ферме. Тетка и меня посылает туда же.
(Вспомнил, как я мечтал об этой ферме. Представлял ее каким-то колледжем. В связи с этим вспомнилось другое. Мечты о кадетском корпусе, куда меня почему-то прочила мама, чему категорически воспротивился отец.)
Мучительная жизнь на ферме, в этом вертепе, изображенном несколько смягченно в повести. Уроки воровства.
Побег. Детский дом. Налет на монастырь.
Возвращение матери. И мое возвращение к ней.
Она заведует детским садом.
К ней сватаются сначала местный покоритель сердец, парикмахер, потом загадочная личность Король Электричества, артист эстрады, с сыном которого Володькой мы учились, кажется, в одном классе.
Мать не теряет надежды, что пропавший без вести отец вернется.
Отказывает «женихам».
Дает уроки музыки. Играет на рояле на киносеансах в городском клубе «Аудитория» Там я впервые увидел Короля Электричества.
Пишу обо всем этом, как в анкете в графе «Краткая автобиография». Писать скучно.
В Мензелинске мы жили до 1921 года.
Забыл упомянуть профшколу, в которой я учился после фермы. Школа эта в повести написана довольно точно.
Двухнедельное путешествие на пароходах и в поездах до Петрограда
Начало нэпа. Еще очень голодно. Приютила нас в своей восьмикомнатной квартире мамина старшая сестра Раиса Васильевна (в той самой квартире, где бывал когда-то Распутин). Мы с Васей спим на полу в прихожей. Потом живем в бывшей столовой Ира с тетей Аней и мы четверо. Елена Ивановна репатриировалась, уехала к себе на родину, в Эстонию. Помню, как мы провожали ее на Варшавском вокзале.
И здесь, в Петрограде, мы люто мерзли. Мама ходила на Фонтанку, в бывший наш дом, просила у Киселева (он был председателем домового «Комитета бедноты») разрешения взять несколько досок с бывшего нашего же лесного двора. Иногда Киселев разрешал, и мы с Васей волокли на салазках эти доски или пластины с Фонтанки на Екатерининский канал в «дом церкви Вознесения».