Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Видно по физиономии вся уже напряглась.
Ладно, переживём. И не таких видали.
Вдруг Лёня, скривив по-детски влажные, пухлые губы в язвительной, скользкой улыбочке, вновь, будто мы с ним до этого вовсе и не здоровались, протянул мне руку и тоном официальным, холодным, с осознанием собственной значимости, отчётливо, жёстко изрёк:
Леонид Георгиевич Губанов.
Владимир Дмитриевич Алейников, мгновенно парировал я и крепко пожал его руку.
Лёня с вызовом откровенным посмотрел в упор на меня и опять протянул мне руку. И сказал, меняя подход, нараспев:
Леонид Губанов.
Владимир Алейников, твёрдо, без эмоций, ответил я.
Лёня этак хитро сощурился на меня и ещё разок протянул мне зачем-то руку. И сказал с хрипотцой:
Леонид.
Владимир, сказал я спокойно, понимая, что это игра.
Губанов уже с любопытством посмотрел на меня и вновь протянул мне руку свою, с длинными, гибкими пальцами, с грязными, как у школьника хулиганистого, запущенными, нестриженными ногтями, сказав дружелюбно:
Лёня.
Володя, сказал я приветливо и взглянул ему прямо в глаза.
Губанов так широко, что шире некуда просто, улыбнулся, преображаясь, хорошея, меняясь к лучшему, и уже панибратским тоном, все приколы отбросив, сказал:
Старик! Давай будем на «ты»!
Давай! согласился я.
Слушай, а я давно про тебя, между прочим, знаю! тут же сказал мне Губанов.
И я про тебя, представь себе, знаю! сказал ему я.
Ты ведь в Москву с Украины приехал? спросил Губанов.
Из Кривого Рога.
Откуда?
Из Кривого Рога. Такой город есть в наших южных степях. Там я вырос.
Теперь понятно.
Что понятно?
Там твоя родина.
Посмотрите, какой догадливый! Ну, а ты-то москвич?
Москвич.
Сразу видно.
Что тебе видно?
То, что ты коренной москвич.
Ты где-нибудь учишься?
Да. Учусь.
А где?
В МГУ.
А я чихал на учёбу. Я и среднюю школу, всего-то, не закончил! Бросил, и всё.
Почему?
Так. Долго рассказывать.
Ну, как хочешь.
Потом скажу.
Сам решай, как тебе поступать.
Володя! сказал Губанов. Говор был у него московский, акающий, певучий. Он произносил: Ва-а-лодя. А я про тебя ещё прошлой осенью слышал.
Неужели правда? невольно удивился словам его я.
Ну да! Ты же здесь, в Москве, жил прошлой осенью, долго?
Конечно, сказал я, жил.
Ну вот. Мне ребята из разных наших литобъединений говорили, что появился новый талант. Это ты.
Надо же, как бывает! сказал я. А о тебе я только сейчас, в сентябре, от знакомых, впервые услышал.
Почитаешь стихи? спросил меня, в лоб, напрямую, Губанов.
Можно, сказал я. Но где?
Пойдём, хоть куда-нибудь. Куда всё равно.
Пойдём.
И мы с Губановым двинулись вместе по улице Горького, в сторону Маяковки.
Оказался Лёня Губанов парнем, времени зря не теряющим.
После того, когда мы, разговаривая, миновали пустоватую, без поэтов, там читавших стихи свои толпам слушателей, отовсюду, на чей-нибудь голос громкий, собиравшихся неизменно, чтобы в действе участвовать, площадь Маяковского, Лёня вдруг предложил мне, с места в карьер:
Слушай, давай дружить!
Давай! согласился я.
Приближались мы к Белорусской.
Лёня вновь ко мне с предложением:
Слушай, давай-ка выпьем!
Давай! согласился я.
Мы зашли в гастроном какой-то.
Наскребли, еле-еле, денег на одну бутылку портвейна. Бутылку я положил, для спокойствия, в сумку свою.
Двинулись вместе дальше.
Шли по вечерней улице куда-то и разговаривали.
И оба уже понимали, что друг с другом нам очень даже интересно, так вот, свободно, слово за слово, непринуждённо, как старинным знакомым, с приязнью не случайной, с доверием полным к собеседнику, к новому другу, на пути, неизвестно, куда, непонятно, зачем, протянувшемся перед нами, куда-то за грань постижения, говорить.
Мы прошли грохочущий мост за Белорусским вокзалом и находились уже где-то возле улицы Правды.
Не мешало бы нам и выпить, раз вино у нас есть с собой.
Мы свернули вдвоём с тротуара в непомерно просторные, как-то буржуазно, не по-советски, расположенные, без всякой экономии места, на скудной, но и ценной столичной земле, за большими, просто громадными, вроде каменных сундуков, заселёнными впрок, под завязку, москвичами, глухими домами.