Вы ранены, Ржевский? подскакал к нему Арцимович. Ваш мундир залит кровью!
Это, наверно, чужая кровь, сказал Дмитрий. Я не чувствую боли в членах своего тела.
Вы всегда так чудно выражаетесь, заулыбался корнет и добавил невпопад: А я так никого и не задел. Зато один раз удачно от пики увернулся Гусар, потерявших в этой схватке до пятидесяти человек убитыми и ранеными, вывели из боя на исходную позицию и более они в сражении, известном как «битва у местечка Мир», не участвовали. Исход его решила казачья бригада Кутейникова, которую вызвал после утреннего боя Платов от села Свержень. Она подошла к 8 вечера и ударила неожиданно в левый фланг бригады Дзевановского. Схватка была настолько тесной, что ни пики, ни сабли просунуть было невозможно и многие дрались кулаками и даже кусались. В 10 вечера из этой толчеи вырвался один польский полк и помчал к Миру, за ним второй, а каждого улана третьего полка изранили или убили; в плен попало 130 бойцов, в том числе 9 офицеров.
Вы, Ржевский, становитесь похожи на вещего ворона, хмуро сказал ротмистр Епанчин на обратной дороге в Несвиж. Каркнули сегодня на совете и нате вам: поляки опрокинули казаков и вздели на пики нас. Проклятье! Хоть каждого гусара теперь ружьями вооружай и к нему второго номера приставляй эти ружья заряжать! Вы вот сегодня изловчились и свой взвод все-таки отстояли. А в других трех взводах по 68 человек выбыло!
На кой черт Платову пушки, если он ими не пользуется? зло ответил Ржевский. Выставили бы их на дорогу и молотили этих кавалеристов с пиками за милую душу. А выпускать гусар грудью на улан дурацкая затея!
Тут казаки нам подгадили, ясное дело, вяло сказал Епанчин. Лучше бы с драгунами мы этих улан атаковали. И вы, кстати, правильно поступаете, когда бьете по лошадям. Вот и драгуны могли их на землю поронять, а пеший улан никакой не вояка. Так, мужик с палкой
Глава восьмая
Страсти любовные и военные
Еще один денек отдыха выдался у поручика Ржевского в Несвиже, и он провел его в дамском обществе. Софья и Анна решили посетить с ним самые живописные уголки этого воплощения рая на Земле. По пруду он катал их на лодке и согласился (после настойчивых просьб) показать, как умеет нырять и плавать: на спине, на боку и на скорость, саженками. Заодно они полюбовались его обнаженной плотью (в панталонах, конечно), и Анна завистливо на Софью посмотрела. В роще они играли в догоняшки, а когда он их хватал в объятья (то по очереди, то вместе) хохот и визг поднимались необычайные. При этом Анна изловчилась и подставила раз свою грудь в хищную ладонь.
Догоняшки превратились в покатушки, и тут уж поручик вволю потискал своих чичероне. В завершении этого веселья он схватил сестер под ноги и взвил себе на плечи, после чего побежал, покружил и упал, уронив их на себя. Наконец Анна усовестилась и оставила Софью наедине с ее амантом.
Жаркие поцелуи естественным образом перешли в страстные объятья, а объятья привели к сладостным соитьям: то в одних ландшафтах, то в других. А уж какие способы при этом использовал бывалый кавалер с на все согласной дебютанткой это, судари мои, заслуживает специального многостраничного описания, но в сей книге оно вряд ли уместно. Под вечер Анна нашла их в той же роще и накормила чрезвычайно вкусными лепешками с молоком. А потом вывела на опушку, где влюбленные были вынуждены расстаться: родители, по словам верной горничной, уже второй раз спрашивали, где носит этих коз недоенных.
Где все эти часы провела Анна, Дмитрий узнавать благоразумно не стал. В расположении эскадрона поручика тоже спрашивали. Епанчин интересовался, готов ли взвод к завтрашнему переходу, в чем вахмистр Токарев дважды заверил, что готов. Заходили корнеты Арцимович и Бекетов, спрашивали то об одном, то о другом, а когда застали пропажу, то накинулись с вопросами: где, когда и сколько. Вопроса «с кем» не было; впрочем, поручик и на прочие вопросы отвечал лишь ухмылками, да поднимал брови все выше и выше, выслушивая фантастические предположения приятелей. Потом наступило утро, и гусары привычно отправились в арьегард армии, а девушки погрузились с «папа и мама» в карету и поехали за авангардом, лишившись трогательного слезного расставания. Уже 1 июля в Слуцке Багратион призвал к себе Платова и Новосельцева и тяжко признал:
Обозы чрезвычайно нас тормозят, но и бросить их нельзя. У Романово на речке Морочь есть удобная позиция возле моста: встаньте там с артиллерией и упритесь дня на два. На вашу хитрость уповаю, Матвей Иванович, и гусарскую удаль, Александр Васильевич.